Когда молчат гетеры - Алексей Небоходов

Хрущёв методично перебирал фотографии, не меняя выражения лица. Маленькие внимательные глаза фиксировали каждый снимок. Ему не нужно было специально запоминать лица девушек, имена участников, даты — вся информация автоматически заносилась в память, как в идеально работающий архив.

На следующих фотографиях был запечатлён какой-то нелепый маскарад — несколько девушек в белых простынях, небрежно обёрнутых вокруг тел, с высокими причёсками, украшенными лентами. Они стояли посреди гостиной, а вокруг — группа мужчин в различной степени опьянения. Некоторые в расстёгнутых рубашках, некоторые уже без них. Здесь был и Маленков, и Булганин, и ещё несколько известных лиц — министр культуры Александров, какие-то писатели и композиторы, чьи имена Хрущёв не всегда мог вспомнить из-за их малозначимости.

Все эти люди составляли ядро того, что в узком кругу называлось «группой Маленкова» — фракция, опиравшаяся на старые связи ещё со сталинских времён, сохранившая влияние в культурной сфере и отчасти в госбезопасности. Те самые люди, которые по ночам шептали друг другу, что Хрущёв — временная фигура, деревенщина, недостойная возглавлять великую державу.

На нескольких снимках был запечатлён хозяин дачи — Константин Кривошеин, драматург, член редколлегий нескольких литературных журналов. Он распоряжался происходящим с видом радушного хозяина, указывал девушкам, куда встать, что делать. На одной из фотографий Кривошеин что-то шептал на ухо Маленкову, и тот улыбался — редкое выражение для его обычно бесстрастного лица.

Хрущёв дошёл до последнего снимка и медленно закрыл папку. Лицо оставалось непроницаемым — ни тени осуждения, ни намёка на торжество. Только глаза выдавали внутреннее движение — короткий, острый блеск, мелькнувший и погасший.

— Качество материалов хорошее, — произнёс он наконец, поворачиваясь к Серову. — Чётко, детально. Все лица опознаются без труда.

— Наш человек использовал новую технику, — ответил Серов. — Немецкую «Лейку» с телеобъективом. Позволяет снимать без вспышки даже при слабом освещении.

Хрущёв снова посмотрел на папку, лежавшую на коленях. Внутри были не просто фотографии — там было оружие, способное уничтожить карьеры и жизни. Компромат был самой твёрдой валютой в стране, где официальная идеология требовала от руководства безупречной моральной чистоты. Разоблачение таких вечеринок было равносильно политическому самоубийству. Особенно сейчас, когда партия и правительство пытались создать образ новой, более человечной власти, пришедшей на смену сталинскому террору.

— Что с оригиналами? — спросил Хрущёв.

— Надёжно спрятаны, — ответил Серов. — Доступ только у меня лично, по вашему прямому приказу.

Хрущёв задумчиво побарабанил пальцами по папке. Он не чувствовал ни малейшего возмущения или морального осуждения по поводу содержания фотографий. Девушки были разменной монетой в большой игре, не более того. А тот факт, что Маленков и его компания использовали своё положение для подобных развлечений, скорее вызывал раздражение из-за их неосторожности. Сам Хрущёв предпочитал более скромные удовольствия — хорошая еда, выпивка в узком кругу проверенных людей, охота. Женщины никогда не были его слабостью, и это давало определённое преимущество в мире, где большинство мужчин были уязвимы для такого рода искушений.

Хрущёв перевязал папку тесёмками, аккуратно разглаживая потревоженные углы. Каждое движение было размеренным. И как всякое оружие, его следовало держать в порядке, готовым к применению в нужный момент.

— Эти девушки… — начал Хрущёв, не поднимая взгляда от папки. — Все они из организации Кривошеина?

Серов кивнул, сложив руки на коленях.

— Да, Никита Сергеевич. Кривошеин лично отбирает их и готовит. В основном студентки театральных вузов, Литературного института, консерватории. Провинциальные девочки, приехавшие покорять Москву, с минимумом связей и максимумом амбиций.

— Умно, — заметил Хрущёв. — Такие не побегут жаловаться. Слишком дорожат возможностью остаться в столице.

Серов позволил себе короткую, едва заметную улыбку — лишь небольшое движение уголков губ, которое тут же исчезло.

— Совершенно верно. К тому же Кривошеин обладает особым талантом вербовщика. Он не начинает с непристойных предложений. Сначала приглашает на литературные вечера, в театр, хвалит таланты, обещает роли, публикации. Потом — небольшие знаки внимания, подарки. Создаёт ощущение, что они входят в избранный круг советской культурной элиты.

Хрущёв хмыкнул, вспоминая крестьянское детство, голод в украинской деревне, бараки шахтёрского посёлка. Элита… Как быстро люди привыкают считать себя особенными, лучше других. И как легко этим пользоваться.

— Когда девушки достаточно заинтересованы, — продолжал Серов, — Кривошеин приглашает их на «закрытые чтения» или «творческие вечера». Обычно у себя дома, в квартире на Поварской. Угощает французским шампанским с особыми добавками. Не смертельно, просто снижает контроль, вызывает эйфорию. К утру память становится фрагментарной, многие даже не помнят, что с ними происходило.

Лимузин проезжал мимо Манежной площади. В окно Хрущёв видел занесённые снегом газоны, голые деревья, украшенные инеем, редких прохожих, спешащих укрыться от холода.

— И в таком состоянии он их… — Хрущёв сделал неопределённый жест рукой.

— Да, — лаконично ответил Серов. — После этого делаются фотографии. Компрометирующие. Девушкам объясняют, что теперь у них нет выбора — либо сотрудничество, либо публичный позор, исключение из институтов, возвращение в провинцию.

— А они соглашаются, — это не было вопросом.

— Всегда, — кивнул Серов. — Некоторые сопротивляются поначалу, грозятся пойти в милицию, в партком. Но быстро понимают бессмысленность. Кто поверит вчерашней школьнице, обвиняющей заслуженного деятеля культуры? Особенно если есть фотографии, где она… в недвусмысленных позах.

Хрущёв задумчиво постукивал пальцами по папке. В советском обществе, где моральный облик считался важнейшим показателем благонадёжности, такие снимки были не просто компроматом — они были приговором. Особенно для молодых девушек, чьё будущее полностью зависело от репутации.

— Сколько их у него?

— В активной фазе — около двадцати. Постоянно меняются. Некоторых он пристраивает в театры, в редакции, когда они становятся… неинтересными. Некоторых передаёт своим покровителям в качестве личных секретарш или помощниц.

— Как давно это продолжается?

Серов ненадолго задумался.

— В таком масштабе — с сорок восьмого года. Но сам механизм Кривошеин отрабатывал ещё до войны, в узких кругах. После войны, когда он получил доступ к трофейным материалам о борделях для высшего командования вермахта, систему усовершенствовал. Официальное прикрытие — литературный салон «Гетера» — организовал в сорок седьмом.

— «Гетера»? — Хрущёв усмехнулся. — Фантазёр. Вообразил себя хозяином античного борделя.

— Это даёт ему ощущение культурной миссии, — в голосе Серова мелькнуло едва уловимое презрение. — Он действительно считает, что возрождает традицию античных салонов, где образованные куртизанки были музами и собеседницами великих мужей.

Лимузин плавно повернул на улицу Горького, огибая заснеженный сквер. За окном проплыли витрины магазинов с праздничными украшениями, оставшимися с Нового года.

— И это у него хорошо получается, — продолжил Серов. — Талантливый организатор. Умеет найти подход к каждому клиенту, угадать его… предпочтения.

— Клиенту? — Хрущёв поднял бровь. — Так это ещё и коммерческое предприятие?

— В определённом смысле, — Серов был по-прежнему невозмутим. — Не прямые деньги,