Кладбище - Эдриан Маккинти

Здесь мы словно прозрели и вдруг поняли, что причинять зло ближнему действительно глупо и грешно.

В конце концов вожаки обеих группировок выпили еще и решили, что близкие родственники должны жить в согласии, что столкновения между англичанами и ирландцами надо прекратить и что отныне нам следует сосредоточиться на настоящих врагах — немецких туристах и испанской полиции.

Так начался второй виток беспорядков.

На этот раз я не собирался участвовать ни в каких безрассудствах, особенно после того, как заметил большие транспортные вертолеты НАТО, садившиеся за недалекими горами. Вертолеты доставили из Мадрида несколько батальонов военизированных жандармов — крутых ублюдков, вооруженных автоматами, дубинками и газом, который они использовали в Стране Басков против боевиков ЭТА. Вот почему мы с парнишкой-англичанином, которого, кстати сказать, звали Гузи, поспешили воспользоваться темнотой, чтобы покинуть сборище пьяных инсургентов и убраться подальше. Наш путь лежал между покинутыми дачами-виллами, недостроенными загородными отелями и небольшими, выкрашенными в розовый цвет пансионами, где сидели сейчас при погашенном свете наши бывшие соотечественники, перебравшиеся на Тенерифе в надежде избавиться от плохой погоды и (вот ирония судьбы!) от набирающей силу британской молодежной культуры.

Гузи — мелкий хулиган откуда-то из лондонского Ист-Энда — внезапно загорелся идеей немедленно учинить серию налетов на эти самые пансионы. Он хотел, чтобы мы действовали в стиле «Заводного апельсина»,[1]грабя, хватая все, что подвернется под руку, избивая кого попало и поднимая как можно больше шума. Но это было не по мне, и я поспешил остудить его пыл. У обитателей пансионов могут быть стволы, сказал я, и Гузи, признав, что это вполне возможно, нехотя отказался от своего плана.

Вместо этого мы свернули к лавовым полям, продрались сквозь мангровые заросли и пальмовые рощи и вскоре оказались на высоте около тысячи футов над городом. Заночевали мы в каком-то сарае, пропахшем птичьим пометом и прелым сеном. Я первый раз нормально выспался с тех пор, как начались беспорядки, а начались они аж два дня назад, когда трое болельщиков «Милволла» напали на какого-то парня из Дублина, после чего легавые забрали их в участок и, предположительно, до полусмерти избили. Дальнейшие события развивались со скоростью и силой тропического урагана: хулиганы громили лавки и магазины, переворачивали и жгли машины и в конце концов взяли штурмом местную тюрьму, освободив троих лондонцев и заодно целую компанию мелких нарушителей порядка, расположившихся в ее камерах почти что на условиях таймшера. Во время штурма полицейские ранили одного из нападавших в плечо, что только подлило масла в огонь.

Сейчас от города нас отделяло мили четыре, но этому можно было только радоваться, потому что военизированная полиция пленных не брала. Легавые использовали собак, слезоточивый газ, кнуты и водометы, и им удалось довольно быстро справиться с хулиганами. Они гнали их как овец. В городе еще кое-где бушевали пожары, и вертолеты носились в дымном небе, но, насколько мы могли судить, когда проснулись, с беспорядками было покончено.

— Agua?! — спросили мы у какого-то пастуха, и он показал нам ручей. Мы пошли вверх по течению и поднялись в горы еще примерно на тысячу футов, пока не уперлись в высокую каменную стену какого-то поместья. Ручей огибал его стороной, а мы недолго думая перемахнули через стену и прошли еще примерно четверть мили. Тут к нам подъехал на трехколесном мотоцикле какой-то субъект в костюме. Он спросил, что, черт нас побери, мы здесь делаем? Боясь, что Гузи брякнет какую-нибудь глупость, я поспешил объяснить, что мы — мирные туристы, напуганные массовыми беспорядками в Плайя-де-лас-Америкас. Субъект поправил солнечные очки и пробормотал несколько слов в портативную рацию, которую достал из кармана. После чего он отконвоировал нас к асьенде, откуда нам навстречу вышла очень красивая женщина лет сорока. Она провела нас в дом, усадила за дубовый стол в гостиной, потолок которой поддерживали балки из лиственницы, и дала нам воды и бренди.

— Muchas gracias, bella senorita,[2]— поблагодарил я.

В ответ женщина рассмеялась и что-то сказала субъекту в очках, а когда тот ушел, объяснила мне по-английски, что она уже не senorita, потому что давно замужем, и что она совсем не красивая. На это я ей совершенно искренне возразил, но она снова рассмеялась и попросила рассказать, что же случилось на побережье. Я не стал отмалчиваться и поведал ей о беспорядках, опустив, впрочем, некоторые подробности, касающиеся нашего участия в происшедшем.

Потом она накормила нас и объяснила, как добраться до городка Гайя-де-Исора.

Мы двинулись дальше, но уже к полудню наши запасы воды и еды, которую женщина дала нам с собой, истощились, а сами мы окончательно заблудились в каменистой пустынной местности, очень похожей на тот район Марса, куда раз за разом опускаются американские автоматические станции. Скалы, камни, тонкий слой красноватой почвы... С каждой минутой жара становилась все невыносимее, и Гузи начало пошатывать, но вокруг была все та же пустыня, все та же черная лава и палящее солнце, от которого некуда было укрыться. В конце концов мы присели под скалой, дававшей немного тени, и решили, что дальше пойдем только ночью. Вскоре солнце село за горы, резко похолодало, и мы увидели над собой то, что создал Господь, когда только собирался сотворить Землю. Звезды... Миллионы звезд, и они были совсем разными: красными, голубоватыми и даже фиолетовыми благодаря доплеровскому эффекту.

Поначалу я решил, что в темноте нам нипочем не найти дороги, но ночь была так чудесна, что мы не могли не поддаться ее очарованию. И волшебство ночи каким-то чудесным образом помогло: к рассвету мы пересекли гористые пустоши и начали спускаться вниз. Когда рано утром над песчаными дюнами взошло солнце, мы были уже возле проволочной изгороди, ограждавшей банановую плантацию. Перебраться через проволоку было делом нескольких секунд, после чего мы с бесчисленными ужимками и прибаутками принялись карабкаться на пальмы и набивать рты незрелыми плодами. Пребывание на лоне природы явно подействовало на нас благотворно: Гузи, во всяком случае, решительно отказался от своего намерения совершить несколько ограблений а-ля «Заводной апельсин» и возжелал простого и естественного существования. Из его сбивчивой, но горячей речи я понял только, что ему хочется навсегда поселиться в каком-нибудь уголке этого райского сада. Мы могли бы построить каноэ и торговать с Африкой, сказал он, что, по его мнению, дало бы нам возможность обеспечивать себя мясом, одеждой и фруктами. Словно настоящие изгои общества, мы могли бы ловить рыбу, коптить ее над выкопанными в земле жаровнями с древесным углем и мечтать, как однажды мы поплывем в нашем утлом каноэ через океан, доверившись, как древние полинезийцы, одним лишь звездам, ветрам и течениям. Его мечты напоминали скорее «Коралловый остров», чем «Повелителя мух»,[3]поэтому я сказал, что, прежде чем отправляться в путь, я, пожалуй, отправлю в «Таймc» письмо, в котором опишу новый способ превращать молодых хулиганов в романтических пацифистов. Для этого, как мне представлялось, достаточно было дать им возможность провести несколько ночей на безлюдных плато Тенерифе. Не зря же в свое время Плутарх назвал Канары «Счастливыми островами». Дарвин и вовсе был от них в телячьем восторге. Примерно те же соображения, что пришли мне в голову, почти два века назад высказывал и Александр Гумбольдт, который писал: «Похоже, ни одно другое место в мире не обладает такой, как Тенерифе, счастливой способностью рассеивать глубокую меланхолию и приводить в порядок смятенные умы».