Записки Мегрэ - Жорж Сименон

Я говорю о Ксавье Гишаре, человеке с лукавым взглядом и длинными седыми волосами, придававшими ему сходство с поэтом.

— Входите, Мегрэ.

Утро было таким темным, что на письменном столе шефа горела лампа под зеленым колпаком. Сидевший в кресле у стола молодой человек встал и протянул мне руку, когда нас представили друг другу.

— Комиссар Мегрэ — месье Жорж Сим, журналист…

— Не журналист, а романист, — поправил молодой человек, улыбаясь.

Ксавье Гишар тоже улыбнулся. Одной из своих улыбок, отражавших все оттенки его мысли. Не чужд он был и своеобразной иронии, но ее замечали только те, кто хорошо его знал, другие же часто принимали за наивность.

Он обратился ко мне с очень серьезным видом, будто говорил о чрезвычайно важном деле т: весьма значительной персоне:

— Как романист, месье Сим желал бы ознакомиться с работой уголовной полиции. Он мне сейчас сообщил, что развязка многих человеческих трагедий происходит здесь, у нас. Он также объяснил мне, что его не столько интересует механика расследования, которую он изучил по другим источникам, как обстановка, в которой протекают наши операции.

Я искоса поглядывал на молодого человека лет двадцати четырех с виду, худого, почти такого же длинноволосого, как шеф, и мог бы пока сказать о нем одно — этот молодой человек, видимо, ни в чем не сомневался, и уж меньше всего в себе.

— Вы, разумеется, не откажетесь показать ему наше учреждение, Мегрэ?

Я уже двинулся было к двери, когда пресловутый Сим заявил:

— Прошу прощения, месье Гишар, но вы забыли сказать комиссару…

— Ах да! Вы совершенно правы. Месье Сим, как он только что сам подчеркнул, не журналист. Следовательно, нам не надо опасаться, что он сообщит в газеты то, что не должно попасть в печать. Он сам обещал мне, без просьб с моей стороны, что использует все, что здесь увидит и услышит, только в своих романах, и притом в достаточно измененном виде, чтобы не причинить нам неприятностей.

Я еще и сейчас слышу, как шеф веско добавил, уткнувшись в бумаги:

— Можете ему доверять, Мегрэ. Он дал мне слово.

Должен сказать, что Сим ловко подобрал ключи к Ксавье Гишару, — я уже тогда это почувствовал, а впоследствии получил тому подтверждение. И помогла ему не только его молодая дерзость, но еще кое-что, о чем я узнал много позже. Дело в том, что шеф, помимо работы, увлекался археологией. Он состоял членом нескольких научных обществ и написал пространный труд (я так его и не прочел) о далеком прошлом Парижского района.

Наш Сим об этом узнал — случайно или нет, не скажу — и постарался с шефом на эту тему побеседовать.

Уж не потому ли меня и пригласили?

На набережной Орфевр чуть ли не каждый день кто-нибудь попадает «в наряд на гостя». Посещают нас либо важные иностранцы, так или иначе связанные с полицией своей страны, либо просто видные избиратели, приехавшие из провинции и с гордостью предъявляющие карточку своего депутата.

Это стало для нас обычным. И очень напоминало осмотр исторических памятников, не хватало только пояснительного текста, кое-как заученного наизусть гидом.

Как правило, гостями занимается кто-нибудь из инспекторов, и побеспокоить начальника оперативной группы могут только ради знаменитости первой величины.

— Если хотите, — предложил я, — поднимемся сперва в антропометрический отдел.

— Я предпочел бы начать с дежурки, если это вас не слишком затруднит.

Это был первый сюрприз. Впрочем, говорил он очень дружелюбно ит взглянув на меня, откровенно добавил:

— Видите ли, мне хочется пройти тем же путем, которым обычно следуют ваши подопечные.

— В таком случае надо начать с камеры предварительного заключения, потому что большинство из них там ночует, прежде чем попасть к нам.

— Я осмотрел ее прошлой ночью, — сообщил он как ни в чем не бывало.

Он ничего не записывал. При нем не было ни блокнота, ни ручки. Несколько минут он постоял в приемной, где висят в черных рамках фотографии полицейских, погибших при исполнении служебного долга.

— Сколько же их умирает в среднем за год?

Потом ему вздумалось посмотреть мой кабинет. Случилось так, что в эти дни там шел ремонт. Я временно занимал маленькую комнату на первом этаже, самого старомодного канцелярского вида, пыльную, с мебелью черного дерева и печуркой, какие и сейчас еще можно порой увидеть на провинциальных вокзалах.

Это был тот самый кабинет, где я, начав инспектором свою службу в полиции, просидел лет пятнадцать и, сознаюсь, с тех пор сохранил нежные чувства к этой круглой печке, докрасна раскалявшейся в зимние дни, так как я набивал ее углем по самую трубу, и это было вовсе не чудачество, а скорее сознательный прием, чуть ли не уловка. Во время трудного допроса я вставал и принимался подолгу шуровать в печке кочергой, потом с грохотом подбрасывал уголь, сохраняя самый благодушный вид, а подследственный тем временем в недоумении смотрел на меня.

Когда я наконец переселился в современный кабинет с центральным отоплением, я стал скучать по своей старой печурке, но никогда не просил разрешения — мне бы все равно отказали — забрать ее с собой на новое место.

Посетитель рассматривал мои трубки, пепельницы, черные мраморные часы на камине, эмалированный фонтанчик с питьевой водой за дверью, полотенце, пахнувшее, как всегда, мокрой псиной.

Он не задавал никаких вопросов, касающихся следствия. Папки с делами, по-видимому, его тоже не интересовали.

— Вот эта лестница ведет в лабораторию.

Там он окинул взглядом застекленную крышу, стены, пол, манекен, которым иногда пользуются при воссоздании картины преступления, однако и сама лаборатория с ее сложной аппаратурой, и то, чем в ней занимались, не возбудили его любопытства.

Я было начал по привычке объяснять:

— Если увеличить в несколько сот раз любой написанный от руки текст и сравнить его…

— Знаю, знаю.

И тут он, будто между прочим, спросил меня:

— Вы Ганса Гросса читали?

Я даже имени его никогда не слышал. Впоследствии я узнал, что это австрийский следователь, который впервые, кажется в 1880 году, ввел курс научной криминалистики в Венском университете.

А вот мой гость читал два толстых тома, написанных этим австрийцем. Он вообще все на свете читал, в том числе множество книг, о которых я и понятия не имел, и теперь небрежно перечислял их названия.

— Пройдемте в эту галерею, я покажу вам картотеку, где мы храним…

— Знаю, знаю.

Он начинал меня раздражать. Можно было подумать, что меня оторвали от работы только для того, чтобы он разглядывал стены, потолки, пол, всех нас, словно составляя в уме инвентарный список.