Шестой уровень - Фридрих Незнанский

Штурмана подобрали из воды. Выдернули, как рыбешку из аквариума. И вовремя: -ноги начало сводить судорогой.

А потом, когда он уже сидел в трюме японского рыболовецкого траулера, когда нервная дрожь и озноб потихоньку унимались, когда материться уже не было сил, он вдруг спросил старпома:

— А че случилось-то?

— Напоролись на риф, что ли...

«Какой, к чертям собачьим, риф, — подумал штурман. — Тут до дна метров триста, не меньше».

К утру вся команда была спасена. Не нашли только капитана. Расспрашивали команду, но в последние минуты его никто не видел, а штурман побоялся рассказать о своем странном видении.

Когда рассвело, матросы собрались на палубе. Танкер был метрах в пятистах. Он казался теперь смертельно раненым чудовищем с переломанным хребтом, из последних сил цепляющимся за жизнь.

— Жуть, — сказал кто-то.

Японцы суетились вокруг брошенного танкера, ставили какие-то сети, натягивали поплавки.

Штурман снова подумал про японцев: «Во, бля, как они быстро слетелись. Словно ждали, что...»

Закончить мысль не удалось.

Огромная волна сначала подкинула легкий рыболовецкий траулер, на котором были спасенные матросы, прокатилась вперед, к широкодонным лодкам, облепившим танкер, а потом ударила в красный борт гибнущего судна. Танкер как будто завыл предсмертно, вздернул нос еще выше, оторванная корма вдруг слишком стремительно для своих габаритов ударилась в борт и наконец оторвалась.

Широкодонки еле успели отпрянуть от уходящего штопором в воду оторванного куска танкера.

В таких случаях входят без стука — не до этики. Но подполковник Чернов все-таки постучал.

Полковник был на месте: он уже все знал. Чернову это не понравилось, он привык сообщать новости — дурные и хорошие — первым.

— Заходи, Саша, — взмахнул рукой Савелов. Он с кем-то говорил по телефону.

Подполковник сел в кресло, потом встал, прошелся по кабинету. У него было всего несколько минут, пока Савелов говорит по телефону. Надо было теперь не сообщать новость, а что-то предлагать. А идей у него не было. Он был стратег, а не тактик. Быстро мыслить не получалось. Он снял тонкие очки и медленно, глядя с прищуром в темное в этот ранний час окно, протер их белоснежным платком.

— Сам, — воздел глаза к потолку Савелов, когда положил трубку. — Уже не спит,

— Валентин Демидович, — тут же обернулся Чернов, — надо что-то делать. Надо посылать людей, что ли...

— Мимо, — коротко отверг Савелов. — Мы там светиться не должны никоим образом... А что это было? — вдруг спросил он.

— Не знаю, похоже, напоролись на риф. — Чернов развел руками.

— Какой, к дьяволу, риф? Там глубина метров триста! — грохнул кулаком по столу полковник. Он даже не подозревал, что почти дословно повторил слова неведомого ему штурмана с «Луча».

— Думаете?.. — Чернов не договорил. Савелов выдохнул тяжело:

— Не знаю...

Сейчас полковник ГРУ Валентин Демидович Савелов выглядел древним стариком.

Турецкий впервые за многие годы проснулся не по будильнику, а сам по себе. Еще и полежал, сладко потягиваясь и поглядывая за окно, где зимнее солнце с невероятно синего неба щедро добавляло серебра на и так искрящиеся ветки деревьев.

«Когда это у меня было время просто поглядеть на деревья? Я даже времен года не замечал. А теперь вот отчетливо вижу — зима. Да, а год-то, какой?»

Турецкий обернулся к настенному календарю, на котором была открыта страница июля 1995 года.

«Как быстро время летит. Только недавно, кажется, встречал девяносто шестой, а уже...».

Он снова посмотрел на календарь, теперь уже с сомнением.

«Нет, что-то тут не так. Какая-то ошибка. Да, Саша, заработался. Но зато уж теперь...»

Зазвонил телефон. Звонили из Генеральной прокуратуры. Начальник управления по расследованию особо важных дел.

— Привет, как дела? — Слушай, у меня к тебе вопрос, — обрадовался Турецкий, — какой на дворе год, месяц и число?

— Это ты, Турецкий? — не поверил своим ушам начальник.

— Да я, я...

— Ага, называется, закрутился, — хихикнул начальник. — На дворе второе декабря 1997 года.

— Иди ты...

— Точно.

Турецкий сорвал со стены календарь и засунул под диван. «Надо новый купить. Теперь буду каждый день отмечать».

— Так ты на меня не в обиде? — спросил начальник.

— В обиде? Нет.

— Ну и хорошо, мы оба погорячились.

«Да, совсем расслабился. Переспал, что ли. Как же я мог забыть? Это же не год и не месяц, в конце концов...»

— Я не погорячился, — сказал Турецкий.

— Ну хорошо, я погорячился. Но сегодня остыл. Подумал-подумал: что нам делить? И порвал твое заявление.

Вчера случился у них идеологический спор. Турецкий сорвался, кричал, стучал кулаком, на себя был не похож. Ну - накипело. Ни одно дело, которое Турецкий раскручивал в последнее время, так и не было доведено до конца. Как только добирался он до настоящих заказчиков, до мозговых центров, до шишек, ему тут же командовали — стоп! Не время. Погодим. Вот он и взорвался, бросил на стол заявление, а начальник тут же его и подмахнул, даже без двухнедельной отработки, поэтому-то Турецкий и был свободным с сегодняшнего дня.

Настоящую причину своего срыва Турецкий даже себе назвать не хотел. Нет, обиды копились давно. Но Александр Борисович перешагивал через них, не до этого было. В конце концов он делал свое дело, а уж дальше... Что ж, противно, что акулы и киты уходили, а оставались пескари, но это на совести тех, кто наверху. Хотя и с себя ответственности он не снимал. Но было столько других горячих злободневных дел, что только поспевай. И за этой суетой и напряженкой глохло недовольство, притуплялось, отступало. Но вот последняя капля — и все. Сорвался.

И теперь некого было винить. Он сам упустил преступника. Не он его разоблачил, не он довел дело до суда. Не успел. Преступник покончил с собой. И в этом промахе Турецкий считал виноватым только себя.

Это и была настоящая причина срыва. Александр, решил, что потерял чутье, смекалку, волю, интуицию, перестал быть профессионалом.

— Нет, — сказал он снова. — Я больше не могу

— Саша, я тебе клянусь. Мы не оставим ни одного твоего дела нерасследованным, — серьезно сказал начальник. — Я сам прослежу. Я сам буду ходить по кабинетам.

— Не в этом дело, — вдруг перебил Турецкий. — Дело во мне.

— Ты из-за чина обиделся?

Турецкий промолчал. Действительно, он должен был получить звание госсоветника юстиции третьего класса, по-армейски генерал-майора. Но указ не подписали наверняка и потому, что последнее дело он...