Искатель, 1998 №5 - Даниэль Мусеевич Клугер

— Разведены? — подсказал инспектор.

— Да-да, разведены.

— И что же вас заставило встретиться с ним?

— Но… — женщина нервно сглотнула. — Но я встречалась здесь вовсе не с ним.

— Не с ним? С кем же?

— Я не знаю… — растерянно прошептала она.

— Интересно… — протянул инспектор. — Неизвестно с кем, в квартире бывшего мужа.

— Но я не знала, что он живет здесь.

— Жил, — механически поправил инспектор. Он выпрямился, обратился к доктору Бен-Шломо: — Нохум, можешь сказать что-нибудь определенное?

— Смерть наступила в результате глубокого проникающего ранения в грудную клетку. Удар перебил коронарную артерию. Но, поскольку нож остался в ране, наружу вышло относительно немного крови, — откликнулся доктор. — Умер сразу, можно сказать — мгновенно.

— Когда? — спросил инспектор.

— Думаю, с полчаса назад. Или около того. В общем, недавно.

— Сможешь сказать точнее?

— Конечно, после вскрытия.

— Хорошо. — Алон снова обратился к женщине, но прежде, чем задать очередной вопрос, он сказал недовольным голосом Дани: — Твоя помощь не нужна. Пойди лучше помоги Шимону осмотреть квартиру.

Дани поставил на столик стакан с водой и исчез. Инспектор спросил:

— Во сколько вы пришли?

— В четверть девятого.

Инспектор посмотрел на часы.

— Сейчас восемь тридцать пять… Кто еще был здесь?

— Никого. Никого я тут не видела… — Женщина словно в полусне окинула медленным взглядом комнату. — Кроме него… — она всхлипнула было, но тут же успокоилась — внешне, по крайней мере. — Нет, — повторила она. — Думаю, когда я пришла, в квартире никого не было.

Инспектор выразительно посмотрел на накрытый столик: бутылка вина, фрукты, конфеты. Два бокала тонкого стекла. Бутылка пуста наполовину, на дне бокалов красноватые лужицы. На одном след от губной помады.

— Ну-ну… — сказал он. — Ну-ну… Документы у вас есть?

Она открыла сумочку, которую все это время крепко держала в руках.

— Туристка… — пробормотал он, листая паспорт в красной обложке. — Из России. Лариса Головлева. Ясно, — он закрыл паспорт, положил его в карман.

— Ронен, в спальне еще один телефон! — крикнул Шимон.

— Да? Значит, звонили, возможно, с него. — он сказал женщине: — Мне придется задержать вас. Я должен задать вам несколько вопросов. Но не здесь.

Головлева послушно поднялась.

— Я поеду в полицию? — спросила она.

Ронен Алон кивнул и добавил:

— Надеюсь, что ненадолго. — Сам он в это не особенно верил.

Головлева чуть нахмурилась.

— Я могу привести себя в порядок? — Она вынула из сумочки косметический набор.

— Пожалуйста. Только поторопитесь.

Ожидая женщину, инспектор прошелся по комнате, заглянул в спальню. Вернулся к столику. Вызванные Нохумом Бен-Шломо санитары уже унесли тело.

Лариса Головлева вернулась. Пребывание в ванной комнате не особенно ее изменило — по мнению инспектора. Разве что губы стали чуть ярче, но это лишь подчеркивало мертвенный цвет лица.

— Я готова, — сказала она ровным, чуть напряженным голосом.

— Дани, проводи госпожу Головлеву в машину, — велел Алон.

— Ронен, посмотри, — сказал вдруг Дани. Инспектор повернулся. Дани стоял у книжных полок и держал в руках какую-то фотографию.

— Что там? — спросил инспектор.

Дани кивнул на женщину:

— Она.

Натаниэль Розовски проснулся от заунывно-трагического крика торговца-араба под окнами:

— Ковры!.. Ковры!..

Он кричал с надрывными переливами и в то же время монотонно, не меняя интонации, периодически переходя с иврита на русский.

Натаниэль поднялся, взглянул на часы и присвистнул. Восемь, проспал все на свете… Через мгновение он вспомнил, что с сегодняшнего дня в отпуске, и значит, никуда не опоздал и никуда не торопится. И не будет торопиться, по крайней мере — в течение ближайших десяти дней.

Он надел джинсы, валявшиеся у кровати, пригладил взъерошенные со сна волосы, подошел к окну. Слава Богу, уже осень. Сразу после праздника Суккот в этом году зарядили дожди, и летняя жара быстро сдала свои позиции. Из окна тянуло свежим ветерком. Натаниэль с удовольствием подставил лицо ласковым прохладным струям воздуха.

Внизу возле подъезда стоял рыжий торговец. Один ковер был переброшен через плечо, второй он держал в руке. Розовски узнал торговца, его звали Салех, он жил в Газе, появляясь на улице Бен-Элиэзер с регулярностью зимних дождей, каждую среду в последние пять лет. Натаниэль прикинул, что либо ковры были из бумаги и хозяева их выбрасывали с той же периодичностью, либо коврами обивали стены и потолок, устилали подъезды и мостовые. Во всяком случае, Салех уже должен был обеспечить коврами если не весь Тель-Авив, то добрую его половину.

Он нащупал в кармане сигареты, вытащил одну, закурил. Пять лет назад, когда Розовски еще служил в полиции, он здорово нагнал страху на беднягу Салеха: тот как раз торговался с покупательницей прямо у подъезда, когда на служебном автомобиле подкатил Натаниэль. Увидев бело-синий «Форд-транзит» с красными номерами, Салех превратился в каменный столб. Сходство со старым столбом дополнял цвет лица, становившийся, по мере приближения Натаниэля, еще носившего в те времена голубую форменную рубашку, все более зеленым — точно покрываясь мхом.

На его счастье, покупательницей оказалась мать Натаниэля, Сарра Розовски, которая обратилась к сыну только с одним вопросом:

— Ты обедал? — и, услышав: «Да», утратила к нему всякий интерес.

Салех с перепугу забыл о необходимости торговаться — дело чести всякого торговца на Востоке — и, уступив грозной покупательнице так, что, по-видимому, денег едва хватило на автобус домой, испарился.

— Что это с ним сегодня? — озадаченно спросила Сарра, поднимаясь в квартиру с пестрым толстым ковром в руках. — Такой ковер — за каких-нибудь пятьдесят шекелей!

— Испугался, — коротко объяснил Натаниэль. — Может, без пропуска приехал из Газы.

Сарра непонимающе посмотрела на сына. Тот еще не успел переодеться, и мать наконец поняла.

— Тебя испугался, а я-то…

Убедившись, что ничего плохого с ним здесь не сделают, Салех продолжал приходить, был неизменно почтителен с Саррой и почти подобострастен с Натаниэлем. С Саррой он разговаривал на идиш, который освоил, работая на стройке вместе с репатриантами из Румынии. Он ухитрялся проникать в Тель-Авив даже после очередного безумства террористов из ХАМАСа, когда власти вводили для палестинских территорий закрытый режим…

Поддавшись произвольному течению воспоминаний, Натаниэль не заметил, как из подъезда вышла его собственная мать и направилась к Салеху. Он тихо охнул: куда еще ковры?

Но было поздно. Темно-вишневый ковер с плеча торговца перекочевал в руки Сарры Розовски, а две сиреневых пятидесятишекелевых купюры, украшенных портретами гордости израильской литературы, Нобелевского лауреата Шмуэля-Йосефа Агнона, — в руки Салеха из Газы.

Во время ежегодных отпусков, ставших за последние четыре года короткими, почти символическими, мировоззрение Натаниэля Розовски с катастрофической скоростью приобретало ярко выраженную антисионистскую окраску. Ему хотелось, чтобы