Искатель, 2006 № 08 - Журнал «Искатель»

— Дружный, женский. Мужчин только двое: физик да учитель физкультуры.

— Ну а литераторша?

— Тамара Леонидовна Ясницкая, женщина продвинутая.

— Куда?

— Так говорят…

— Переведи.

— Двадцать пять лет, не замужем, чуть ли не красавица, ее ученики побеждают на всех литературных конкурсах…

Тогда начинать надо с нее, с продвинутой. А где? В прокуратуру не вызовешь, да может и не пойти без повестки. Я вспомнил, что числюсь соискателем в педагогическом институте, хотя до сих пор ничего не соискал. Начал писать диссертацию на тему «Поведение школьников в экстремальной ситуации». Разумеется, не написал, заваленный этими самыми экстремальными ситуациями. Возможно, я до сих пор не отчислен.

В прокурорских материалах были все адреса и телефоны. Когда Палладьев ушел, я стал названивать. В школе мне сообщили, что она больна. Но я-то знал характер ее болезни и набрал домашний номер:

— Здравствуйте, Тамара Леонидовна. Ваш телефон мне дали в школе. Я пожилой юрист и пишу диссертацию приблизительно на такую общую тему: «Проблемы нравственности и морали в современной литературе»…

— Ошиблись, — перебила она.

— Вы не Тамара Леонидовна?

— В современной литературе нет ни нравственности, ни морали.

Нет, я не ошибся. Чтобы охаять всю современную литературу, надо быть сильно обиженным на общество.

— Тамара Леонидовна, вот об этом я и хотел поговорить.

— Когда?

— В любое время.

— Где? В школу я не пойду.

В школу не пойдет, в прокуратуру тоже, ко мне на квартиру тем более… В библиотеку пригласить? Там не поговоришь. На площадь под часы?

— Приходите ко мне, — неожиданно предложила она.

3

Я не мог понять, что в ее квартире мне кажется необычным. Обилие книг? Но она учитель литературы. Тетради и папки? Конспектирует, проверяет. С мебелишкой скудно? Просто завалена теми же книгами.

Меня хозяйка усадила в свободное кресло, похожее на распахнутый книжный том.

— Вы юрист? — спросила она, видимо, постеснявшись потребовать документ.

— Да, окончил юридический факультет, — вышел я из положения, не называя своей должности.

— Почему вас заинтересовала нравственность в современной литературе?

— Юриспруденция держится на нравственности.

— Я думала, на законах.

— Да, а законы опираются на нравственность.

По дороге сюда я сомневался: прилично ли идти к женщине, даже незнакомой, с пустыми руками? Не с тортом же? И купил розу, одну, небольшую и бутонистую, чтобы можно было спрятать. Теперь я, как фокусник, извлек ее из рукава и неумело протянул учительнице со словами:

— Меня звать Сергей Георгиевич. А вас я уже знаю, Тамара Леонидовна.

Ни цветок, ни мое представление, похоже, ее не тронули. Лишь мимолетная улыбка, как бы случайно севшая на ее лицо и тут же улетевшая. Розу она положила на колено. И я подумал, что роза ей не идет, поскольку учительница похожа на ромашку: пряди светлых волос с блеском мягкого серебра, желтенькая простенькая кофточка…

— Тамара Леонидовна, я обратился к вам еще и потому, что ваша школа православная.

— Думаете, мы сильно отличаемся от других школ?

— В смысле морали…

— Передам вам беседу со школьником о религиозных праздниках. Спрашиваю, что такое Пасха? Отвечает: это когда едят красные яйца. А масленица? Это когда едят блины. Ну а пост? Это когда ничего не едят.

Я не столько вникал в ее речь, сколько всматривался в эту женщину. Как теперь принято говорить — славянский тип. Покатые плечи, голубые глаза, ямочка на подбородке, легкая курносинка… Нуда, ромашка, но как бы сорванная.

— Тамара Леонидовна, меня интересует влияние современной литературы на школьников…

— Вы шутите? — спросила она удивленно.

— В мое время, например, всем девочкам нравилась Наташа Ростова…

— Она же не прикольная.

— Вы так думаете?

— Ребята так говорят.

— Вы их переубеждаете?

— Нет.

— Почему же?

— Бесполезно.

Мне бы удивиться, но, похоже, удивилась она моей наивности. Может быть, и к лучшему — наивных любят учить. Мне же требовался свободный разговор, чтобы подобраться к главному.

— Бесполезно… учить?

— Нам бесполезно обсуждать такие темы.

— Но ради этого я и пришел.

— Ради пользы учебы? — Видимо, она усмехнулась, но не губами.

— Тамара Леонидовна, мне нужна правда, — взял я быка за рога.

— Сергей Георгиевич, правду говорить боюсь.

Я улыбнулся, но тоже губами. Значит, правда была? И она догадалась, какую правду я имею в виду. Не об уроках же литературы она боится говорить?

— Боитесь… почему?

— Кому эта правда нужна…

— Нужна! Я же пришел за ней.

— Сергей Георгиевич, мне с ним не справиться…

Во мне екнуло, как щелкнуло в переключенном приборе. Я обернулся следователем, потому что возник подозреваемый. Кто и в чем, я не знал, но он появился.

— Одной не справиться, а с помощником?

— Где они, помощники…

— Например, я.

— Шутите?

— Неужели в нем такая мощь? — Я чуть было не выдернул из кармана удостоверение, чтобы доказать свою мощь, то есть мощь прокуратуры.

— Сергей Георгиевич, оно всесильно.

— Оно?

— За него общественное мнение, чиновники, семья, мещанские вкусы…

— Тамара Леонидовна, о ком вы говорите?

— О государстве.

— При чем тут государство? — удивленно спросил я, догадавшись, что она отвечала не на мой вопрос, а на другой, на свой.

— Теперь учитель вынужден противостоять государству.

— Каким образом? — прикинулся я непонятливым.

— Вы упомянули Наташу Ростову… Значит, я должна говорить с ребятами о любви. А телевизор показывает секс в разных вариантах и способах. Будут ребята слушать про любовь? Я говорю о доброте, а по телевизору бесконечные сцены мордобоя. Я говорю о служении родине, а в ящике объясняют, как сделать карьеру. Я говорю о труде, а на экране упитанные парни учат сколачивать первоначальный капитал… Кому ребята будут верить: мне, молоденькой училке, или государственному телевидению?

Она махнула рукой с такой силой, что роза упала на пол. Учительница подняла, принесла майонезную баночку с водой и поставила цветок. Мне почему-то захотелось взять его и обратно спрятать в рукав. Не «розовая» ситуация.

Когда Тамара Леонидовна нагнулась, ее лицо подплыло ко мне. Не «розовая» ситуация… Красная! Ее щеки рдели пуще цветочного бутона. Голубые глаза блестели, и не голубизной, а каким-то синеватым отливом.

Но мысли этой женщины, в сущности девочки, прямо-таки ошарашили. Откуда у нее такая социальная зрелость? И главное, эти мысли совпали с моими, словно она их подслушала.

— Сергей Георгиевич, извините, но мне надо собираться.

— Вы уезжаете? — понял я значение разбросанных книг и всех этих коробок.

— Намереваюсь.

— Что-то случилось?

— Это уже другой вопрос и к литературе не относится.

— Но вы и по моему вопросу ничего не рассказали.

— Как же… Изложила свой взгляд на главную педагогическую проблему.

Мне оставалось лишь уйти. Почему же я не обратил внимания на ее шею, которая забинтована? Точнее, с правой стороны,