Влюбленный злодей - Евгений Евгеньевич Сухов

Юлия закрыла лицо ладонями. Конечно, вспоминать такое не просто, ведь худое мы вспоминаем с большим неудовольствием и предпочитаем поскорее его забыть. Увы, находятся люди, например, такие как я, которые по тем или иным причинам напомнят о былых неприятностях. Так что напрочь забыть о них вряд ли удастся.

Так моя собеседница просидела какое-то время, после чего отняла руки от лица и продолжила:

– А потом он произнес: «Я пришел отомстить». Его голос показался мне знакомым, но гадать, кто скрывается под платком, у меня не было ни времени, ни возможности. Затем незнакомец бросился на меня, вырвал из рук стул и повалил на пол…

Она замолчала, судорожно сглотнув. Мне было заметно ее волнение. Вернее, я его чувствовал… У нее не дрогнул голос, ее не бросило в холодную дрожь… Волнение юной графини Борковской было запрятано глубоко внутри, наглухо заперто волею и самообладанием, редко встречающимися у таких молодых девушек, как Юлия.

– Он был похож на зверя, – продолжала после паузы молодая графиня. – Он почти рычал, когда рвал на мне ночную одежду. Я пыталась сопротивляться, но силы были слишком неравны. Потом он лег на меня, крепко прижав к полу, и обвязал вокруг шеи платок. Да так сильно, что я едва могла дышать. Крикнуть и позвать на помощь также не имелось никакой возможности. Затем этот мерзкий человек стал меня безжалостно бить. Он бил по рукам, по ногам, по животу, по груди. Мне было очень больно. В порыве ярости он даже укусил меня за кисть руки. Когда он наносил удары, полы плаща распахнулись, и я смогла увидеть под ним военный мундир…

– Какого цвета? – быстро спросил я.

– Темно-зеленого, – без всякого промедления ответила Юлия.

Я кивнул:

– Хорошо, продолжайте, я внимательно слушаю вас…

– Когда он наносил мне удары, то сказал, что поклялся отомстить мне. Вот он теперь и мстит, чем чрезвычайно доволен. Мстит за то, что мой отец позволил обращаться с ним, как с лакеем… «Ну что ж, настала моя очередь обращаться с вами, как лакей», – добавил он и впал в еще большую ярость, после чего достал из кармана нож и стал наносить мне удары по ногам и бедрам. Потекла кровь…

Девушка замолчала. Опять возникла пауза, позволившая мне задать графине Юлии Александровне вопрос:

– Когда вы услышали, как он сказал, что мстит за то, что ваш отец позволил обращаться с ним, как с лакеем, вы уже догадались, что перед вами… поручик Скарабеев?

– У меня мелькнула такая мысль, – ответила Юлия.

– А когда вы уже воочию убедились, что это именно он?

– Когда он наносил мне раны ножом, он будто бы в безумии все время повторял: «На тебе, на!» И в это время с лица его сполз платок… – Юлия замолчала.

– Это был поручик Скарабеев? – прервал я возникшую паузу.

– Да, он самый, – без тени сомнения ответила графиня Борковская.

– Вы уверены? – строго спросил я, поскольку вопрос был весьма важен.

– Совершенно уверена, – категорически и решительно ответила Юлия Александровна и посмотрела мне в глаза. В них читалась твердая и непоколебимая убежденность.

– Когда с его лица спал платок, поручик смутился? – продолжил я спрашивать.

– Ничуть, – ответила Юлия Александровна.

– И не пытался вернуть платок на место? – поинтересовался я.

– Нет, – услышал я вполне категоричный ответ.

– Хорошо, – констатировал я. – Что было дальше?

– Дальше? – задумчиво переспросила Юлия. – А дальше у меня получилось закричать, поскольку платок на моей шее несколько ослаб. А еще, наверное, на меня как-то подействовал вид крови, сочившейся из ран. Отрезвил или что-то в этом роде. Я принялась звать на помощь, и меня услышала моя горничная Евпраксия. Она стала стучать в дверь, соединяющую мою и ее комнаты; запор на двери был слабый, и мой мучитель, боясь, что петля на запоре двери вот-вот сорвется и в комнату ворвется горничная, произнес, что с меня покуда довольно, и вылез обратно в окно. А перед этим положил на комод письмо…

– Позвольте, в ваших показаниях имеется факт, что когда злоумышленник вылезал обратно в окно, то крикнул своему сообщнику: «Держи!» – заметил я. – Это так?

– Да, – кивнула Юлия.

– Как вы думаете, кто мог быть сообщником Скарабеева?

– Наш лакей Померанцев, – как само собой разумеющееся ответила Юлия Александровна.

– Вы уверены? – спросил я.

– Да, ведь больше некому, – ответила Юлия и пожала плечами.

– Итак: ваш мучитель скрылся за окном, – подвиг я свою собеседницу к продолжению рассказа. – Что было дальше?

– Я не помню, – немного виновато ответила юная графиня. – Когда все закончилось, я лишилась чувств. И пришла в себя лишь тогда, когда Евпраксия принесла уксусу и дала мне его понюхать. Потом она перевязала мои раны и уложила меня в постель…

– Почему вы не разрешили горничной позвать к себе Александра Юльевича и Амалию Романовну? – спросил я.

– Я не хотела их волновать, – последовал ответ. – По крайней мере, до наступления утра. Я вообще не хотела, чтобы кто-нибудь знал о том, что со мной случилось. Поэтому утром, когда Евпраксия все же позвала ко мне маменьку с папенькой – а скрыть синяки, царапины и раны, что нанес мне этот мерзкий человек, не представлялось возможным, – мы решили не предавать огласке происшествие, случившееся со мной этой ночью…

– Это было не происшествие, а злодейское преступление, – заявил я решительно, что, очевидно, понравилось Юлии Александровне, поскольку она посмотрела на меня с одобрением.

– И все же мы решили держать случившееся в тайне, для того чтобы избежать ненужных кривотолков и пересудов, – произнесла юная графиня и продолжила, коротко вздохнув: – Конечно, спать этой ночью мне не привелось: все, что случилось, еще живо стояло перед глазами, и я вновь и вновь переживала произошедшее. Как только я закрывала глаза, тут же начинала видеть одно и то же: появляется он в плаще, закрывающем военный мундир. Платок сползает с лица на шею, и я вижу полностью его лицо… Этот мерзкий человек в ярости рвет на мне ночную сорочку, душит и злорадно ухмыляется… – Юлия снова вздохнула. – Где-то в семь или в половине восьмого утра я решила покончить с этим кошмаром, поднялась с постели и подошла к окну. И – о боже! – я увидела его, поручика Скарабеева! Он как ни в чем не бывало прогуливался по набережной и со зловещей улыбкой поглядывал на окна моей комнаты! Заметив меня в окне, он остановился и насмешливо поклонился. Я отпрянула от окна и, увидев, что в мою комнату входят маменька с папенькой, сказала им, что вижу своего мучителя, прогуливающегося по набережной. Однако, когда отец подошел к окну, этого мерзкого человека уже не было…

– Вы упоминали о некоем письме, которое оставил преступник в комнате, перед тем как вылезти обратно, – заметил я.

– Да, – ответила Юлия.

– Вы знаете о содержании этого письма?

– Знаю… Письмо было адресовано маменьке. В нем говорится, что она и есть истинная виновница того, что произошло со мной. Что он ее любил, а она будто бы отвергла его любовь выказанным ему презрением, – это когда маменька не пришла на назначенную им встречу… И вот теперь вместо любви его душу разъедает ненависть, и он совершает поступки в отместку на ее нелюбовь. Он пишет, что хорошо знает, что происходит в нашем доме, через своих осведомителей; что никому из нас не скрыться от его пристального взора и последующей мести. И что о моем бесчестии в скором времени узнает весь город.

– А бесчестие… оно… было? – задал я вопрос, который с самого начала допроса вертелся в моей голове. Вот только я не знал, как бы поделикатнее спросить.

Юлия как-то странно глянула на меня, после чего тихо произнесла:

– А то, что этот мерзкий человек порвал на мне сорочку, лежал на мне, сидел верхом, нанося удары, душил, кусался и изрезал мне ноги, – разве это не бесчестие, по-вашему? Или вы хотите посмотреть мои раны?

– Не нужно… Несомненно, бесчестие, – согласился я, однако все же добавил: – Но, кажется, в каком-то