Тогда ты молчал - Криста фон Бернут

Среда, 16.07, 15 часов 25 минут

Роберт Мартинес, к удивлению Моны, оказался светловолосым и синеглазым мужчиной. Как и рассказывал Бауэр, он свободно говорил по-немецки, чувствовался лишь легкий акцент. У него был вид горюющего, сломленного человека. В его словах не было ничего противоречивого или вызывающего сомнение. Да, ключи от квартиры у него были, но не оказалось ключа от подъезда, и ему никто не открыл. Он решил, что еще раз зайдет к ней завтра вечером, после работы. Да, он пытался дозвониться до нее, но телефон был заблокирован. Да, он беспокоился. Да, он боялся того, что может ожидать его в квартире. Да, наверное, поэтому он не попытался зайти к Соне еще раз.

Нет, он не знает Самуэля Плессена, а про его отца слышал только от Сони, которая посещала этот роковой семинар. Нет, он не чувствовал ненависти к Плессену по этой причине, это не его вина, к тому же он вообще его не знает. Нет, к Соне он тоже не испытывал ненависти, наоборот, она очень много значила для него, но он просто не мог жить с ней вместе.

— Почему? — спросила Мона.

Было уже четыре часа, все изнывали от жары, и она сделала то, что обычно называют «проветривание помещения», но что в этом районе города заслуживало совершенно иного определения. Теперь в ее кабинете воняло не только сигаретным дымом, но и расплавленной смолой и выхлопными газами. Мартинес, казалось, ничего этого не замечал. Его веки отекли, лицо было серым, несмотря на полученный на побережье Коста-Браво загар.

— Почему вы не могли больше жить с ней вместе? — повторила Мона свой вопрос.

— Это было просто невозможно.

— Почему?

— Она… она меня доконала. Меня и Сару.

— Сара — ваша дочь?

— Да, — Мартинес улыбнулся и вдруг показался Моне совсем другим человеком.

Потом он провел ладонью по лицу и снова тихо заплакал. Даже Фишер молчал при виде его глубокой тоски, казавшейся очень искренней. «Такое не сыграешь», — подумала Мона, хотя и знала, что некоторым людям это легко удается. Она вспомнила мужчину, который убил свою жену и закопал ее в саду, а потом несколько недель, устраивая по телевидению шоу «Я-скучаю-по-тебе-прошу-тебя-вернись», дурачил родственников, друзей и полицию. Неужели и Мартинес на это способен?

— Ваша жена: почему она вас доконала? И как?

Судорожный всхлип. Затем:

— Я не хочу говорить о ней ничего плохого. Хотя бы сейчас.

— А придется, герр Мартинес. Мы должны разобраться, что же произошло. И вы обязаны нам помочь.

— Да, хорошо.

Мартинес высморкался. Он был такого же возраста, как и его жена, очень худой, со спортивной фигурой.

— Пожалуйста, скажите, почему вы ушли от нее? Почему вы забрали дочку с собой?

— Соня была… ну… всегда в плохом настроении. Всегда плакала. И пила на глазах у Сары. Вино и шнапс… все подряд. Она ее вообще не воспитывала.

— Это после того, как она побывала у Плессена или еще до того?

Мартинес удивленно посмотрел на нее.

— До того, конечно. Это продолжалось несколько лет.

— Ваша жена была алкоголичкой? — подключился Фишер.

Мартинес поднял на него глаза.

— Я ненавижу это слово, — наконец сказал он.

— Но это ведь так?

— Да. Конечно. Она была несчастна, и поэтому пила.

— Это вы сделали ее несчастной? — спросила Мона.