Тогда ты молчал - Криста фон Бернут

Среда, 17.07, 20 часов 35 минут

Плессен был одет в черные, слегка помятые брюки из льняной ткани и в шелковую рубашку, не заправленную в брюки. На его жене тоже была черная широкая одежда. К удивлению Моны, они были не одни: пять человек, трое мужчин и две женщины, поднялись, когда Плессен и его жена провели Мону и Бауэра в гостиную.

— Это друзья, — сказал Плессен.

— Мы бы хотели поговорить только с вами, — произнесла Мона.

— Конечно. Вы не могли бы…

— Да, конечно, Фабиан, — сказал одни из мужчин. — Позовешь, когда мы понадобимся тебе.

— А вы пока устройтесь поудобней на веранде.

— Никаких проблем.

Они исчезли беззвучно, словно привидения.

Мона обратила внимание на то, что в доме были включены все лампы, не только в гостиной, но и в коридоре: дом освещался так сильно словно затем, чтобы бросить вызов вечной темноте смерти. Гостиная со стороны террасы была застеклена, и Мона невольно прикинула, кто же из журналистов сейчас наблюдает за ней, делает какие-то выводы, а может, пару нерезких снимков. Но она ничего не сказала, чтобы не расстраивать Плессенов еще больше.

— Вы ни с кем из журналистов не говорили? — спросила она Плессена.

— Нет.

— Это хорошо, — сказала Мона. — Я знаю, что некоторые из них предлагают кучу денег за эксклюзивное интервью. Все же было бы лучше…

— Посмотрим, — произнес Плессен решительно и по нему было видно, что он стремится закрыть эту тему.

— Хотите поужинать с нами? — спросила его жена.

Казалось, она стала еще тоньше и бледнее, чем на прошлом допросе в отделе, и выглядела фрау Плессен не только печальной, но и очень испуганной.

— Нет, спасибо, — вежливо сказала Мона, хотя ей очень хотелось есть и она была уверена, что Бауэр тоже голоден.

— Может, кофе? У меня еще есть капуччино и…

— Спасибо, мне черный кофе, — ответила Мона.

— Мне тоже, — поспешно сказал Бауэр. Было заметно, что он робеет от вида роскошной, со вкусом подобранной обстановки этого дома.

Фрау Плессен удалилась на кухню, а ее муж остался с Моной и Бауэром в гостиной. В очень большой комнате было мало мебели, и каждый отдельный предмет производил такое впечатление, будто бы он был специально изготовлен именно для того места, на котором стоял. Мона и Бауэр осторожно уселись на огромную софу, обитую материалом красноватого цвета, на ощупь напоминавшим шелк. Плессен сел в черное кресло напротив них. Между ними стоял блестящий стеклянный стол, под столешницей была видна квадратная опора из зеленоватого металла. Мона осторожно поставила на стол магнитофон, включила его и надиктовала обычные предварительные данные.

Она сама не знала, что может дать этот допрос, и это осложняло ситуацию. Пока для нее было ясно, что Плессен не входил в список подозреваемых. По ее мнению, его жену тоже можно было исключить из этого списка. Что же они знати такое, что действительно могло продвинуть вперед расследование? Неужели на первом допросе они о чем-то умолчали, и если да, то было ли это сделано умышленно или просто по забывчивости, или же она задавала не те вопросы?

— Вы знаете, что убита фрау Мартинес?

— Да, нам сказал ваш сотрудник. Герр…

— Бауэр. Патрик Бауэр. Мой коллега, вот он.

— О, извините, я тогда не совсем четко расслышал вашу фамилию.

— Ничего, — сказал Бауэр.

Мона чувствовала больше, чем видела: Бауэр нервничал, ерзал на софе, чем нервировал и ее. Когда Мона ставила машину перед домом Плессенов, она с Патриком обговорила стратегию допроса. Бауэр — так хотела Мона — должен был молчать, внимательно слушать и ставить вопросы только тогда, когда обнаружит противоречия в показаниях. По крайней мере, одно Бауэр умел делать лучше, чем его коллеги, особенно Фишер, а именно: внимательно слушать. И не смотреть при этом так, будто ему хочется вцепиться в собеседника.

— Фрау Мартинес убита, вероятно, таким же образом, как и ваш сын, — сказала Мона.

Плессен побледнел еще сильнее, как будто только сейчас понял, что между этими двумя убийствами могла существовать какая-то связь. «Неудивительно, — подумала Мона, — мы и сами поначалу не хотели в это верить».

Убийство из ревности или жадности, совершенное мужем, было бы понятнее, оно привлекло бы намного меньше назойливого внимания общественности. Телевидение, радио, пресса — все моментально узнали об этом и сделали свои выводы, каждый хотел получить интервью и комментарии. Бергхаммеру никого не удавалось успокоить информацией о том, что на следующий день назначена пресс-конференция.