Большой облом - Владимир Хачатуров

– В нем, – угрюмо кивнул Кульчицкий, увлекая старика к чемодану, оставленному им возле девушек.

Чемодан водрузили на соседний стол, Кульчицкий поколдовал над замками и откинул крышку. Каждая икона была бережно завернута в белую тряпицу. Всеволод Рафаилович взял один сверток, развернул, взглянул и восхищенно зацокал языком.

– Одигитрия! Великолепная работа! Яичная темпера, по меньшей мере, шестнадцатый век!

– Нашей эры? – уточнил на всякий случай бармен.

– Вашей, вашей, – успокоил его кассир.

Просмотрев на выбор несколько икон, Всеволод Рафаилович попросил разрешения восстановить дыхание, унять сердцебиение и вообще слегка отвлечься от шедевров человеческого духа. Никто, кроме бармена, не возражал.

– Нет, вы сначала, дядя Сева, скажите: они настоящие или такая же хренотень как в прошлый раз?

– В какой прошлый? – спросили дамы одними глазами, но очень требовательно. – Какая хренотень?

– Я вам не говорил, чтобы… Да я и не мог вам… тебе, Маша, сказать, потому что не знал, где ты, что ты, – начал Кульчицкий сбивчиво объяснять матери своего, нельзя сказать, чтобы негаданного, но можно – неожиданного ребенка. – В общем, они пронюхали о моем тайнике и ограбили его… Эх, если б знать!.. Если б знать, что все так обернется… Да разве б я рискнул подсунуть им обычные солдатские доски!..

– Замечательно сыграно, Станислав! – не удержалась от похвал Анна Сергеевна и тут же схватилась ручкой за щеку, звонко ужаленную пощечиной подруги. Мужчины насторожились…

– Ты поступил правильно, Стася. Виниться тебе не в чем, – сказала девушка Маша; серьезно, печально и праведно. – И что бы ни случилось, я всегда с тобой. Хочу, чтоб ты это знал…

– Как ты меня назвала? – не поверил собственным ушам Станислав Дмитриевич… то есть тьфу ты, – Эдуардович, разумеется.

– Стася, – нежно выдохнула девушка.

– Так меня только мама называет, – признался Кульчицкий и подозрительно покосился на притихшую Анну Сергеевну.

– А что я? Что я! – запротестовала та. – Я молчу…

– Должен сказать, – позволил себе вмешаться американец, – у вас, мисс Анна, это очень неплохо получается. Как это по-русски говорится? Yes, вспомнил: красноречно!

– Ребята! – взмолился бармен. – Господа! Ребенок в опасности, а вы тут лирикой, понимаешь, страдаете!… Дядя Сева, скажите ж, наконец, настоящие это доски или опять фуфло?

– А сами вы разве не видите разницу?

– Дядя Сева, у меня специализация другая, – напомнил бармен. – Я все больше по выпивке, по алкоголю… Вот если бы это была коллекция коньяка, то я бы с закрытыми глазами с одного глотка определил, который из них хенесси-парадиз, который «Наполеон», а который «Наири»… Но это же не коньяк!

– Тонко подмечено, – кивнул дядя Сева. – Это материальные воплощения духа. Они достойны того, чтобы за них выпить…

– Слыхал? – встрепенулся Станислав Эдуардович. – Давай, связывайся со своей бандой!

Но связываться бармену не пришлось. Раздались трубные звуки фанфар, загремели литавры и в помещение ввалилась группа богатырей во главе с дядькой Черномором.

– Разве вы их не уволили в отпуск за свой счет? – молвил ошарашенный Кульчицкий.

– Уволила, – подтвердила Анна Сергеевна. – Но вы же знаете: они без кессонной болезни не могут. Вот и лезут что ни день под воду…

Станислав Эдуардович, справившись с нервами, решительно выступает вперед, чтобы утихомирить и отослать восвояси несвоевременную массовку. Но увещевательной речи начальства не суждено было прозвучать. Кульчицкий вдруг замечает в группе лиц странно знакомые черты, причем такие, которых не должно было в ней быть.

– Стоха?!

– Ну, я, – соглашается начальник охраны «Амфитриты», одной рукой стягивая с головы шлем, другой вытаскивая из-за спины пистолет-пулемет «Ингрэм».

– Панове?!

– Вы обознались, нестэты, не муве по польску, – с застенчивой наглостью врут оба-два польских разведчика, опустивших Кульчицкого на двенадцать тысяч зеленых. И хотя голов, подобно Стохе не обнажают, но оружие из-за спин на животы перекидывают.

– Яан?! Ивенсон?! Ты как здесь? Где пропадал?

Видно, что Станислав Эдуардович еле сдерживается от дружеского рукопожатия с дядькой Черномором. Черномор стаскивает с себя буйную бороду и тянет с чудовищным акцентом:

– Нефашно гте. Фашно, што пришло фремя узнать, с кем ты имел столько лет тело.

Далее – чисто, безо всякого акцента:

– Персонаж умер, исполнитель остался. Генерал-лейтенант Ардальон Петрович Миндис. Прошу любить и жаловать, а главное – не надувать!

Еще один генерал! – мелькает в голове Кульчицкого. И тоже – лейтенант… И все глаз положили на мои иконы, нехристи! Тот статьей за измену родине стращает. Этот – младенца в заложники взял. А был бы еще один генерал-лейтенант, что бы этот третий учудил?..

Многоопытный генерал, словно прочитав мысли Кульчицкого, разразился краткой речью. Разумеется, не в качестве оправдания, а в качестве объяснения.

– Зная твой национальный гонор, Станислав, мы были вынуждены подстраховаться. Неужели тебе было бы сейчас легче, если бы наши люди похитили твоих племянниц в Лодзи? Слава Богу, что у тебя родился сын здесь, в Южноморске. Это значительно упростило дело…

– Ты мог бы просто прийти ко мне и попросить то, что тебе надо. Тебе бы я не отказал, – горько молвил Кульчицкий.

– Ты всегда отличался наивной простотой решений, Стас. Удивительно, как ты до сих пор не вылетел в трубу!

– Я везунчик. Где ребенок?

– А это мы сейчас проверим. Один раз ты нас уже кинул, подсунув черти что. Добро бы изделия своей реставрационной мастерской втюхал, а то – дрянь какую-то… В очень, очень неудобном положении я из-за тебя, Станислав, оказался… Ладно, проехали… Всеволод Рафаилович, как там насчет подлинности этой партии? В особенности той иконы, которая меня интересует…

Кассир печально покосился на чемодан, вздохнул…

– Всем стоят! Руки ввэрх! – заорали вдруг какие-то чернявые личности, стремительно вбегая в бар и в том же темпе рассредоточиваясь по огневым позициям. Пригляделись – они, родимые: серые куртки, камуфляжные штаны, укороченные калаши.

Как ни странно, никто стоять не остался, всех инстинктом сдуло к земле. Вернее, к ковролиту песочного цвета, исполнявшему роль морского дна. Басурмане, ворвавшиеся в бар, тоже на ногах стоять не остались, но с коварной осмысленностью творимой подлянки залегли за стойкой, полагая, что русский Иван в алкогольные напитки стрелять не станет. Рука не поднимется! И просчитались, ибо если вооруженный человек залег, ему, независимо от его национальной принадлежности, остается одно, – открыть огонь, что залегшие и не преминули сделать. Такой грохот подняли, – будь здоров и не кашляй! В смысле, Господи, спаси помилованьем и помилуй спасеньем!.. Чернявые ответили тем же. Слышимость нулевая, видимость пороховая, чья кровь, кто убит, а кто только ранен – не разобрать. Одна надежда – что патроны кончатся раньше, чем люди. Потому как одной-единственной пулей можно только царя убить, а на тех, кто без царя в голове зачастую и всей тридцатипатронной обоймы недостаточно…