Любовник смерти - Борис Акунин

Хорошо, догадался на Свинью повернуть, илииначе сказать в Свиньинский переулок, где Кулаковка — самая большая и тухлая изхитровских ночлежек. Спасли Сеньку от идолища поганого кулаковские подвалы. Ониещё мудрёней Ерошенковских, никто их в доподлинности не знает. Одних ходов-проходовстолько понарыто — не то что китаец, сам черт не разыщет.

Далеко-то Сенька залезать не стал, там втемноте с небольшой привычки можно было и заблудиться.

Посидел, покурил папироску. Высунулся — китаецна корточках сидит возле входа, на солнце жмурится.

Что делать? Вернулся в подземелье, походил тамвзад-вперёд, ещё покурил, поплевал на стену (неинтересно было — не видно втемноте, куда попадаешь). Мимо тени шмыгали, кулаковские обитатели. Сенькуникто не спросил, чего тут торчит. Видно, что свой, хитровский, и ладно.

Снова глядеть сунулся, когда у входа ужекеросиновый фонарь горел. Сидел сучий китаеза, с места не шелохнулся. Вотнастырная нация!

Здесь Сеньке томно стало. Всю жизнь ему теперьв кулаковском подвале торчать, что ли? Брюхо подвело, да и дело ведь было,нешуточное — каляку предупредить.

Снова спустился вниз, зарыскал по колидору(одно название, что колидор — пещера пещерой, и стены то каменные, склизкие, тоземляные). Непременно должен был тут и другой выход иметься, как же без этого.

Схватил за руку первого же кулаковца, что изтьмы вынырнул.

— Братуха, где тут у вас ещё выйти можно?

Тот вырвался, матюгами обложил. Хорошо ножикомне полоснул, кулаковские — они такие.

Оперся Скорик о стену, стал думать, как из ямыэтой выбираться.

Вдруг прямо под ним, где стоял, дырараскрылась — чёрная, сырая. И оттуда попёрла косматая башка, да Сеньке лбом вколенку.

Он заорал:

— Свят, свят! — и прыг в сторону.

А башка на него залаялась:

— Чего растопырился? Нору всю загородил! Ходюттут, косолапые!

Только тогда Сенька догадался, что это “крот”из своей берлоги вылез. Было в подземной Хитровке такое особенное сословие,“кроты”, которые в дневное время всегда под землёй обретались, а наружу если ивылезали, то ночью. Про них рассказывали, что они тайниками с ворованным добромведают и за то получают от барыг со сламщиками малую долю на проедание ипропитие, а одёжи им вовсе никакой не надо, потому что зачем под землёй одёжа?

— Дяденька “крот”! — кинулся к немуСенька. — Ты тут все ходы-выходы знаешь. Выведи меня на волю, только нечерез дверь, а как-нибудь по-другому.

— По-другому нельзя, — сказал“крот”, распрямляясь. — Из Кулаковки только на Свинью выход. Еслиподрядишь, могу в другой подвал сопроводить. В Бунинку — гривенник, в Румянцевкусемишник, в Ероху пятнадцать…

Скорик обрадовался:

— В Ероху хочу! Это ещё лучше, чем наулицу!

Синюхин-то в Ерохе живёт.

Порылся по карманам — как раз и пятиалтынныйбыл, последний.

“Крот” денежку взял, за щеку сунул. Махнулрукой: давай за мной. Что с деньгами сбежит, а подрядчика одного в темнотебросит, Сенька не опасался. Про них, “кротов”, все знали, что честные, безэтого кто же им слам доверит?

Главное было самому не отстать. “Кроту”-тохорошо, привычному, он и без света всё видел, а Сенька так, наудачу, ногамипереступал, только повороты считал.

Сначала прямо шли и вроде как немножко вниз.Потом провожатый на четвереньки встал (Сенька по звуку только и догадался),пролез налево, в какую-то дыру. Скорик — за ним. Проползли саженей, может, десять,и лаз повыше стал. Из него вправо повернули. Потом опять влево, и пол изкаменного стал мягким, земляным, а кое-где и топким — под ногами зачавкало. Ещёвлево и опять влево. Там навроде пещеры и откуда-то сквозняком потянуло. Изпещеры по ступенькам поднялись, невысоко, но Сенька все равно оступился иколенку зашиб. Наверху лязгнула железная дверца. За ней колидор какой-то.Скорику после лаза, где на карачках ползали, здесь светло показалось.

— Вот она, Ероха, — впервые за всевремя сказал “крот”. — Отсюдова можно либо к Татарскому кабаку вылезти,либо в Подколокольный. Тебе куда?

— Мне бы, дяденька, в Ветошный подвал, ккалякам, — попросил Сенька и на всякий случай соврал. — Письмишкоотцу-матери отписать желаю.

Подземный человек повёл его вправо: черезбольшой каменный погреб с круглыми потолками и пузатыми кирпичными стояками,снова колидором, опять большим погребом и снова вышли в колидор, поширепрежних.

— Ага, — сказал “крот” и повернул заугол.

Когда же Сенька за ним сунулся, тот будтосквозь землю провалился. За углом серело — там, близко, был выход на улицу,только “крот”, скорей всего, не туда припустил, а в какую-нибудь нору влез.

— Чего, пришли, что ли? — крикнулСкорик неведомо кому.

От потолка и стен откликнулось:“штоли-штоли-што-ли”.

А потом глухо — и вправду словно из-под земли:“Ага”.

Стало быть, это он самый и был, Ветошныйподвал. Приглядевшись, Сенька рассмотрел по обеим стенам дощатые дверки.Постучал в одну, крикнул:

— Синюхины где тут проживают?

Из-за двери откликнулись, хоть и не сразу:

— Тебе чего, бумагу писать? —спросил дребезжащий голос. — Это и я могу. У меня почерк лучше.

— Нет, — сказал Сенька. — Он,гад, мне полтинник должен.

— А-а, — протянул голос. —Направо иди. Третья дверь.

Перед дверью, на которую было указано, Скорикостановился, прислушался. Ну как Князь уже там? То-то запопадешь.

Но нет, за дверью было тихо.

Постучал: сначала легонько, потом кулаком.

Всё равно тихо.

Ушли, что ль, куда? Да нет. Если присмотреться— из-под низа свет пробивался, слабенький.

Толкнул дверь — открылась.

Стол из досок, на нем огарок в глиняной миске,рядом щепки лежат — лучины. Больше пока мало что видать было.

— Здравствуйте вам, — сказал Сенькаи картуз снял.

Никто ему не ответил. Рассусоливать, однако,некогда было — как бы Князь не нагрянул.

Потому Сенька зажёг лучинку и над головойподнял: ну-ка, что тут у них, у Синюхиных? Чего молчат?

На лавке у стены баба лежала, спала. На полу,под лавкой, дитё — совсем мелкое, года три или, может, два.