Смерть в "Ла Фениче" - Донна Леон

Брунетти кивнул.

— Нет, Dottore Брунетти, не было у меня никакого свидетеля. Но сама я тогда очень удивилась.

— Почему?

— Потому что Хельмут редко делал что-то… Не знаю, как это сказать… Что-то необычное. Что-то, что выбивалось бы из его ежедневного распорядка. Поэтому я и удивилась, когда он попросил меня зайти к нему во время спектакля.

— Но вы зашли?

— Да. Зашла.

— Зачем это ему понадобилось?

— Не знаю. В фойе я встретила знакомых и остановилась поболтать с ними. И совершенно забыла, что во время спектакля нельзя пройти за кулисы через оркестровую яму, что придется подниматься наверх и проходить через ложи. Так что когда я добралась наконец до его гримерки, уже прозвенел второй звонок.

— Вы с ним разговаривали?

Она долго колебалась, прежде чем ответить.

— Да, но успела только поздороваться и спросить, что он хотел мне сказать. И тут мы услышали… — Она замолчала, усердно продолжая обдирать пепел с сигареты, долго-долго ворочая погасшим окурком в пепельнице, пока, наконец, не выбросила его и не заговорила снова, причем в голосе ее что-то изменилось: — …услышали третий звонок. Времени на разговоры не осталось. Я бросила: «Увидимся после спектакля», — и пошла на свое место. И ждала, что поднимется занавес, начнется представление, но вы сами знаете… знаете, что случилось.

— Скажите, вы именно тогда впервые почуяли что-то неладное?

Потянувшись за пачкой, она достала следующую сигарету. Брунетти, взяв со стола зажигалку, поднес ей.

— Спасибо, — поблагодарила она, выпуская дым в сторону.

— Вы именно тогда впервые почуяли что-то неладное, синьора? — повторил он вопрос.

— Да.

— Скажите, в последние несколько недель ваш муж не вел себя как-нибудь необычно? — Не услышав ответа, Брунетти подсказал: — Ну, нервозно, как-то раздраженно?

— Я поняла ваш вопрос, — отрезала она, потом растерянно взглянула на него. — Извините.

Он решил, что лучше просто промолчать, чем принимать ее извинения.

Она помедлила, прежде чем ответить:

— Нет, он был почти такой же, как всегда. Он очень любил «Травиату», и любил этот город.

— А как проходили репетиции? Мирно?

— Не уверена, что поняла ваш вопрос.

— У вашего мужа были какие-либо сложности с другими людьми, занятыми в спектакле?

— Нет, мне ни о чем таком не известно, — ответила она после чуть заметной паузы.

Брунетти решил, что настал момент перевести вопросы в плоскость более личную. Перелистнув несколько страничек записной книжки, он пробежал их глазами и спросил:

— Скажите, синьора, а кто тут проживает в настоящее время?

Если она и удивилась этой внезапной смене темы, то виду не подала.

— Мой муж и я и экономка, которая живет с нами.

— Давно она у вас, эта экономка?

— Она прослужила у Хельмута лет двадцать. Я впервые ее увидела, когда мы приехали в Венецию.

— Когда это было?

— Два года назад.

— Ну и?

— Она живет в этой квартире круглый год, когда нас нет. — Она торопливо поправилась: — То есть не было.

— Ее имя?

— Хильда Бреддес.

— Она не итальянка?

— Нет. Бельгийка.

Он сделал помету в блокноте.

— Давно вы с маэстро женаты?

— Два года. Мы встретились в Берлине, где я работала.

— При каких обстоятельствах?

— Он дирижировал «Тристаном». Я пошла за кулисы к моим друзьям, которые оказались и его друзьями. А после спектакля мы все вместе пошли ужинать.

— Как долго вы были знакомы до свадьбы?

— С полгода. — Она снова принялась затачивать кончик сигареты.

— Вы говорите, что работали в Берлине, при том что вы венгерка.

Она никак не отреагировала, и он спросил:

— Разве не так?

— Да нет, родом я и правда из Венгрии, но давно уже гражданка Германии. Мой первый муж, о чем вас наверняка уже проинформировали, был немец, и я приняла его гражданство, когда мы после свадьбы переехали в Германию.

Она раздавила окурок и посмотрела на Брунетти, словно давая понять, что отныне все ее внимание целиком отдано его вопросам. Он удивился, почему она решила целиком сосредоточиться именно на этих фактах, ставших с сегодняшнего дня общеизвестными. Все ее ответы насчет обоих браков были правдивы — он знал это благодаря Паоле, безнадежно подсевшей на бульварную прессу, — именно она загрузила его сегодня всеми подробностями.

— Но это несколько необычно, правда? — спросил он.

— Что необычно?

— Что вам разрешили переехать в Германию и принять немецкое гражданство.

На что она улыбнулась, но, как ему показалось, невесело.

— Не так уж и необычно, как вам тут, на Западе, кажется.

Что это — насмешка?

— Я была замужем за немцем. Его контракт в Венгрии истек, ему надо было возвращаться на родину. Я обратилась за разрешением уехать вместе с мужем, и мне его дали. Даже при старом правительстве дикарями мы не были. Семья для венгров — очень большая ценность, — произнесла она таким тоном, словно для итальянцев эта ценность — из самых последних. Во всяком случае, так показалось Брунетти.

— Он отец вашего ребенка?

Вопрос ее явно всполошил.

— Кто?

— Ваш первый муж.

— Да. — Она достала следующую сигарету.

— Он по-прежнему живет в Германии? — спросил Брунетти, зажигая ей сигарету, при том что прекрасно знал, что человек этот преподает в Гейдельбергском университете.

— Да.

— А правда ли, что до брака с маэстро вы были врачом?

— Комиссар, — произнесла она голосом, глухим от ярости, которую не особенно пыталась сдержать или замаскировать. — Я по-прежнему врач и всегда им останусь. В настоящее время у меня нет практики, но уверяю вас, тем не менее я врач.

— Виноват, доктор. — Он и в самом деле ощущал собственную вину и глупость. И поспешил сменить тему: — А ваша дочь, она живет тут, с вами?

Он заметил, как она непроизвольно потянулась за сигаретной пачкой, спокойно смотрел, как она, шаря по столу, наткнулась рукой на горящую сигарету, подняла ее и затянулась.

— Нет, она живет в Мюнхене у дедушки с бабушкой. Ей было бы трудно учиться в итальянской школе, и мы решили, что лучше ей ходить в мюнхенскую школу.

— Она живет у родителей вашего первого мужа?