Сад мертвых бабочек - Антон Валерьевич Леонтьев

Хотя и это было наверняка из того же разряда, что и папаша-майор ГАИ, павший смертью храбрых.

И, что самое удивительное, их крошечная семья, объединенная общей тайной, все еще рассматривала все как большое приключение.

И теперь этому приключению предстояло перейти в новую стадию.

Да, быть может, лучше всего: просто уехать, ничего Вальке не говоря.

Ведь за эти скоро как два года он был первым, кому она намеревалась поведать, пусть и без лишних и опасных подробностей, историю своей семьи.

Подлинную, а не выдуманную.

Потому что если кто и знал, как им, к примеру, попасть за рубеж без заграничных паспортов и виз, то это всезнайка Валька.

– Зайдем, непременно зайдем! И спасибо за Жюля Верна! – поблагодарил Валька.

Демидыч на своем мотоцикле затарахтел обратно, а Валька произнес:

– Может, чаю зайдешь выпить? Я заодно Жюля Верна оставлю и тебя провожу…

– Не надо, Валя, – ответила Анжела, вдруг понимая, что не хочет уезжать из города.

И главное, не хочет расставаться с Валькой.

Она что, влюбилась в него?

– Нет, надо! – заявил он. – Ну ладно, не хочешь заходить, я только книжку брошу, не хочу ее с собой таскать, вдруг запачкается, экземпляр раритетный, и вернусь! Я мигом!

Он побежал в свой подъезд, а Анжела смотрела ему вслед.

Сказать или не сказать?

Да, в самом деле: вот в чем вопрос!

Она поклялась маме, что не сделает этого. Ну хорошо, клятву она нарушать не будет. Но ведь она не клялась, скажем, не писать.

Не говорить – это да, а вот не писать – нет.

Значит, и клятву не нарушит.

И, если что, в прощальном письме Вальке изложит причины, которые заставляют их покидать город.

Или не в прощальном письме, а еще до отъезда, с просьбой, чтобы он прочитал и дал ей совет?

От этой мысли у нее на сердце полегчало, и Анжела поняла: так и сделает.

Вообще-то так хотелось прямо сейчас сесть и накатать это послание.

Интересно, о трех дырках в груди Артура тоже стоит упомянуть или лучше обойти этот факт молчанием?

Бросив взгляд на Валькин подъезд, Анжела решила не ждать его. Лучше уйти так, по-английски.

Но уйти, чтобы завтра вернуться!

Только уже с письмом в качестве извинения.

Валька умный и необидчивый, он поймет.

И, приняв решение, Анжела зашагала как можно быстрее от своего дома к остановке, чтобы на трамвае отправиться на съемную квартиру.

И вспомнила, что денег-то у нее нет: кошелек остался там, в сарафане, на берегу реки, сделавшись трофеем гопников.

Так как в каждом трамвае теперь имелся кондуктор, он же продавец билетов, то проехать «зайцем» не вышло бы, и Анжела отправилась домой пешком.

По пути она даже обдумала целые абзацы послания Вальке. Как вот только начать? «Дорогой Валя»? Или «Привет, Валька»?

Или даже «Любимый Валечка»?

И вообще, почему им надо уезжать?

Ну да, из-за Зойки, ее папаши и гопников, которых те на нее натравили. И все из-за чего?

Из-за того, что юные хулиганы, науськанные местной королевишной Зойкой и бездельником Кириллом, захотели, чтобы она устроила им «черный стриптиз».

Вот из таких потом и вырастают со временем артуры. Не из всех, конечно, но из Кирюши получится знатный местный образчик того, кто заработал три пули в грудь.

Ну да, гопники! Они ведь знали, где они живут, и даже уже ошивались там.

А что, если они снова заявились к ней домой?

Сердце у Анжелы екнуло, когда она во дворе пятиэтажного дома, где мама снимала квартиру, заметила милицейский «уазик».

Неужели… Неужели к ним пожаловали?

Боязливо подойдя ближе, Анжела услышала причитания соседки по подъезду.

– И на внучку мою этот изверг напал, в кусты потащил! Найдите, найдите этого гада! Что ж такое творится, кровиночку свою выпустить на улицу поиграть нельзя?

Пожилой толстый милиционер, сдвинув фуражку на лысый затылок, что-то быстро записывал.

От сердца отлегло, и Анжела, заметив зареванную внучку соседки, весьма противную и, по информации от ее же бабки, нерадивую второклассницу, которая показывала ей язык и как-то назвала, когда они столкнулись в подъезде, «черной обезьяной» (за что Анжела, которая в таких случаях в карман за словом не лезла, обозвала ее «белой обезьяной, к тому же с лишаистой головой» – у внучки лицо в нескольких местах тогда было смазано зеленкой, после чего безобразница начала с ней крайне вежливо и почтительно здороваться), спросила у другой соседки, которая с сочувственным, но крайне заинтересованным видом наблюдала за всем происходящим:

– А что, собственно, происходит?

Та немедленно вывалила на нее ворох инфор- мации:

– Да на внучку Федоровны напали! Какой-то мужик вон там, в парке, за руку схватил и в кусты потащил. Мол, я тебе сейчас котят покажу. Хорошо, что это другие люди видели и его спугнули!

Анжела поджала плечами – конечно, малоприятно, но, судя по хитрому взгляду на замызганном личике внучки соседки, ничего ужасного с ней не произо- шло.

Хотя, вероятно, вполне могло бы: этот мужик в кустах показал бы ей точно не котят.

И не кутят. И даже не крольчат.

А, думается, нечто совершенно иное.

– Что делается, что делается, – причитал кто-то рядом. – Вот раньше такого не было! А как Союз развалился, так все эти маньяки откуда-то и взялись!

– Да бросьте вы! – заявил кто-то из мужчин. – Чикатило, что ли, не при Советском Союзе детей кромсал? А о дяде Крюке слышали, он что, в царские времена жуть в соседней области наводил?[1]

Кто-то третий гаркнул:

– Все от культуры чужой, американской. Они нам эти ценности завезли!

– Точно, Чикатило ужас как любил читать Марка Твена, Теннесси Уильямса и Фолкнера, об этом он сам на суде заявил, как я мог забыть. Это его и испортило. Это ведь тоже американская культура.

Кажется, едкого сарказма соседка, так сожалевшая о распаде Союза, не понимала и так и усвоила сенсационную информацию о том, что маньяк Чикатило любил читать Марка Твена и даже какого-то Фолкнера. И, окромя всего, играл в теннис с каким-то Уильямсом – вот ведь нехристь!

Присутствие в их дворе милиции, причем, вероятно, долгое и спугнуло гопников, которые не решились сунуть сюда нос, как и прочие части своих гопнических организмов.

Проскользнув мимо встревоженных соседей, Анжела поднялась на третий этаж. В квартире она застала кавардак – сумки были уже собраны.

Главное, те