Милые семейные разборки - Марина Серова

Петровский тут же сник. Задор как рукой сняло, и сейчас передо мной сидел осунувшийся человек, пытающийся залить свои эмоции горячительным. Но пожар разгорается еще сильнее.

— Герку убили не просто так, — шепотом сказал он мне на ухо. — Тут дело настолько тонкое, что никто — слышите? — никто и никогда не докопается. Могу спорить на миллион баксов.

— А чем отдавать будете?

— Ах, да! — спохватился Вадим. — Ну, это неважно… Так вот, все эти байки про мафиози и разборки — это для отвода глаз.

— Вот как? А как же все было на самом деле? — спросила я. — Я, кстати, хотела вчера поговорить с вами, да вы куда-то подевались.

— Менты спрашивали про меня? — мрачно поинтересовался Вадим.

— Не-а, — ответила я. — А что, ментов вы тоже боитесь?

— Чего мне их бояться? — осклабился Вадим. — Вот мне-то их как раз бояться не надо. Я — чист, мадам, перед законом. Перед Богом и людьми тоже. Могу хоть сейчас на Страшный Суд.

— Пока вас не вызвали в качестве свидетеля — да, — подтвердила я. — Сейчас это дело лишь вашей совести. Но, кто знает, если начнут копать глубоко, то вдруг что-нибудь всплывет. Тогда ваше поведение будет называться уже по-другому.

— Недоносительство, отказ от дачи показаний, — отмахнулся Вадим. — Я уже обо всем этом думал. Всю ночь думал. Ходил тут вокруг, ни одной точки круглосуточной не попалось. Пришлось ехать на вокзал. И все думал, думал… Но я решил — пусть сажают, все равно ничего не скажу. Могу даже вину на себя взять!

— Это благородно.

— А то! Впрочем, я и сам хотел пришить Герку! — вдруг ляпнул Вадим.

Теперь он говорил с трудом, едва разжимая губы. Пиво с водкой — штука опасная и обладает замедленным действием, зато когда доберется до мозгов, мгновенно окутывает их дымовой завесой.

— Хотел! Но не пришил! Опередили! Но я все равно ничего не скажу!

— Ну и не надо.

— Вы не поймете! Какой там Шекспир! То, что произошло, не приснится никакому драматургу! Такое даже в книжках редко встречается!

— Вы имеете в виду убийство Генриха Штайнера? — быстро спросила я.

Судя по начавшим закатываться глазам Вадима, он был способен говорить от силы еще несколько минут иди даже секунд. Потом — все, отключка.

— Убийство? А при чем тут убийство? Разве мы говорим об убийстве? Не-ет, я имел в виду совсем-совсем другое. Убийство по сравнению с этим — тьфу, обыденщина, рутина. Хотя, впрочем, тоже эффектно… А понадобится — все возьму на себя, отсижу и выйду. Сейчас, кажется, у нас уже не расстреливают…

— Но как будет чувствовать себя тот человек, которого вы покрываете?

— О! Этот человек все поймет! Уже и теперь все начал понимать. Поэтому и…

Он не договорил свою фразу. Покачнувшись, Вадим с размаху рухнул головой об стол и, уткнувшись ладонью в опрокинутую солонку, захрапел.

Ночные прогулки и утренние возлияния давали себя знать. Теперь от него ни слова не добьешься, пока не проспится как следует.

Я дала денег подбежавшему официанту и попросила вызвать машину и отвезти клиента домой, обещав проконтролировать исполнение.

Сумма была достаточной, и я не сомневалась, что Вадима доставят в целости и сохранности — ведь он мне еще пригодится, когда протрезвеет.

* * *

Драматический театр встретил меня приятно-прохладной пустотой.

Обычно столь людные фойе сейчас были пустыми, и гулкое эхо моих шагов отражалось от стен и взлетало куда-то под потолок.

Пройдя за кулисы, я представилась вахтерше — солидного вида тетушке с раскрытой «Сагой о Форсайтах» на тумбочке, — и она, выяснив, с кем у меня назначена встреча, показала, как пройти.

Комната, в которой гримировалась Петровская, оказалась довольно скромно обставленной. Мебель, видимо, еще не обновляли, и стулья были самые что ни на есть совковые, да еще и с потертой обивкой.

У меня не повернулся бы язык назвать эту комнатку будуаром. Ведь с этим словом обычно ассоциируется нездоровый ажиотаж, букеты цветов с записками, запах духов и толпы поклонников.

Тут же все было просто и обыденно. Нина сидела у окна, перелистывая Шекспира, и пила растворимый кофе — «Нескафе» индонезийской расфасовки.

— Вы пришли, — констатировала она, посмотрев на часы. — Что ж, садитесь.

Мне было указано на стул с едва различимыми розовыми розочками на обивке, из-под которой местами выбивались клочья ваты.

— Итак, можете приступать к допросу, — улыбнулась Нина. — Хотя мне почти нечего вам сказать. Не верите? Что ж, мне все равно…

Хорошенькое начало для задушевной беседы. Интересно, как мне ее лучше разговорить?

Если с Людвигом был уместен деловой тон, с Джулей стоило общаться как со взрослеющим ребенком, с Региной — упирая на ее прошлое, с Вадимом вообще не было проблем, только и знай, что подбрасывай слова, то Нина Петровская представляла собой гораздо более крепкий орешек. Ну ничего, и не такое раскусывали.

— Я вовсе не собираюсь вас допрашивать, — спокойно сказала я, усаживаясь на стул и поправляя платье. — И не намерена лезть к вам в душу.

— Спасибо, — не без иронии откликнулась Нина Петровская.

— Тем более что существует мнение, будто у актеров вовсе нет души.

— Что-о? — выпучила глаза примадонна. — Ну-ка, ну-ка, объясните!

— Все очень просто, — пожала я плечами. — Вы проживаете так много жизней — здесь, на сцене, — что у вас не остается ни сил, прежде всего эмоциональных, ни времени на собственную персону.

— Так-так, продолжайте.

— Постоянные нервотрепки, вечные размолвки, романы один за другим, перманентная удача, иногда провалы, газетчики и поклонники — все это кого угодно способно вышибить из колеи, — продолжала я довольно наглым тоном. — Я бы даже внесла в Уголовный кодекс статью о том, что актеров и эстрадных исполнителей нужно признавать невменяемыми по определению.

— Каково! И вы говорите все это на полном серьезе? — начала заводиться Нина.

— Конечно, — быстро ответила я. — Да и все вокруг думают точно так же!

Тут главное было не сбавлять напора, не снижать накала, а, напротив, все убыстрять и убыстрять темп. Не сбиваясь при этом на прямые оскорбления — тогда меня просто выгонят вон или запустят чем-нибудь тяжелым.

Я рассчитывала, доведя Нину до необходимой кондиции, привести ее в такое состояние, когда она не могла бы контролировать свои слова и прокричала мне в лицо правду.

Ту самую правду, какой бы горькой она ни была. Пусть она пожалеет об этом через минуту, но, поверьте мне, за такие секунды женщина может отдать очень много. Вот я и собиралась подарить ей такой момент.

— Послушайте, я чего-то не понимаю, — нахмурилась Нина. — Вы приходите ко мне сюда перед ответственной репетицией, отнимаете мое личное время и вместо того, чтобы вести деловой разговор, начинаете нести какую-то ахинею о моей заведомой неполноценности.