Жестокая жара - Ричард Касл

Скорый поезд «Acela Express» мчался к Пенсильванскому вокзалу; Рук смотрел в окно, на белых цапель, которые ловили рыбу на соляном болоте на побережье Коннектикута.

— Боже мой, скажи хоть что-нибудь, — заговорила Хит.

— Что значит «скажи хоть что-нибудь»? — Он устремил взгляд на островки архипелага, рассыпанные по морю до самого горизонта; на некоторых виднелись величественные особняки, пустившие прочные корни в эти каменные глыбы, окруженные водой.

Более ста лет назад миллионеры из Нью-Йорка и Филадельфии в поисках уединения и покоя настроили на гранитных островах «летних коттеджей», как они их называли. Пролив Лонг-Айленд служил им аналогом средневековых рвов, окружавших большинство замков. Островки, оторванные от окружающего мира, напомнили Руку вчерашние слова Петара насчет «брони» Никки. Он покосился на нее.

— Мне кажется, что от самого Провиденса я только и делаю, что болтаю. Ты действительно хочешь еще раз выслушать мою теорию насчет того, почему «Болеро» Равеля — такая сексуальная музыка, что, услышав ее, сразу хочется срывать с себя одежду и мчаться в спальню?

— Рук.

— Честно, это самое эротичное музыкальное произведение на свете. Ну, может, кроме песни «Не лезь к моей девчонке».[37]

— Ты меня с ума сводишь! Можешь просто высказать то, что у тебя на уме, и все. Если бы ты не вытащил меня в Бостон, мы никогда бы этого не узнали. — Телефон Никки завибрировал — это был Каньеро. — Отлично, — произнесла она и набросала несколько слов в блокноте. — И вот наглядное тому подтверждение. Только сегодня утром мы установили, что нашу неизвестную жертву зовут Николь Бернарден, а Тараканы уже выяснили, где она живет. Ее дом находится на Пейсон-авеню, рядом с Инвуд Парком. Они едут туда.

— Тараканы не знают, что такое воскресенье.

— Малькольм и Рейнольдс тоже об этом забыли. Они вызвались забрать нас на вокзале, чтобы мы смогли как можно скорее доехать до особняка убитой. — Она в десятый раз за последние десять минут взглянула на часы. — Хорошо, что мы не стали ждать самолета; на поезде будет быстрее.

— Не могу точно сказать, в чем дело, но Малькольм и Рейнольдс мне чем-то нравятся, — улыбнулся Рук.

Никки снова принялась за бумаги — копии личного дела студентки Николь Эме Бернарден и фотографий из выпускного альбома 1971 года, которые сделала для нее профессор Шимидзу. Когда Никки рассматривала юное смеющееся лицо французской скрипачки на фото, снятом в Тэнглвуде,[38]в компании матери и Сэйдзи Одзавы,[39]она почувствовала на себе взгляд Рука.

— Знаешь, что никак не укладывается у меня в голове? — заговорил он. — То, что твоя мама никогда о ней не упоминала. Забудем на минуту о поразительном открытии — о том, что убитая женщина, спрятанная в чемодане твоей матери, училась вместе с ней в консерватории. Они не просто вместе учились. Профессор сказала, что они с Николь были неразлучны. Подруги, соседки по комнате — они даже организовали собственный камерный ансамбль. Как ты думаешь, почему мама никогда о ней не говорила?

Никки перевернула страницу и взглянула на другую фотографию почти сорокалетней давности. Ее мать и Николь были сняты на Фестивале французской культуры в Концертном зале имени Эдварда Хэтча под открытым небом, на эспланаде у реки Чарльз. Фото было сделано во время концерта, и девушки как раз переглядывались. Подпись гласила: «Троуп и Бернарден убивают время», но для Никки этот взгляд значил гораздо больше. Если бы снимок был сделан сегодня, его подписали бы «Закадычные подруги».

Рук спросил:

— Ты думаешь, что у них произошла какая-то крупная ссора?

— Откуда мне знать? До сегодняшнего дня я понятия не имела о ее существовании.

— Слушай, у меня есть теория.

— Я вся внимание. Ты уверен, что не хочешь надеть свою шапочку из фольги?[40]