Все горят в аду - Джон Ридли

Бадди выпалил на предельной скорости:

– У меня нет наркотиков.

Девица не колебалась. Она вынула изо рта сигарету и засадила горящим концом в щеку Бадди. В диаметре сигарета была меньше дюйма, но кончик ее причинил боль сильнее, глубже и продолжительнее, чем Бадди мог вообразить, а запах паленой плоти, сопутствовавший шипению, придал остроты его ощущениям. Бадди кричал, упирался, но девица сидела на нем верхом, так что деться ему было некуда и не было выбора – только сидеть и ощущать жжение.

Наконец девица прекратила поджаривать Бадди. Она отдернула сигарету, сунула ее себе в рот и втянула дым в легкие.

Она сказала:

– Не стоит отвечать на вопросы, прежде чем я их задаю. Это как "Риск"[8]: даже если ты из этих сучьих умников-азиатов и знаешь ответ, нужно ждать, пока Алекс договорит вопрос до конца, ясно?

Бормотание сквозь всхлипывания:

– Блядь.

– Почти. Брайс. Значит, так. Вопрос номер один. Ты, наверное, догадываешься, какой именно. Где наркотики моего шефа?

– У меня нет наркотиков, – сказал Бадди; у него мелькнула мысль, что не иметь наркотиков означает, возможно, остаться в живых.

Сигарета была повторно извлечена изо рта Брайс и прижата к лицу Бадди. В сопровождении надлежащих воплей и подергиваний. Чуть позже, на минуту перестав подпаливать Бадди, Брайс сделала еще одну долгую затяжку, несмотря на то, что сигарета была сильно измята.

– Ответ неверный. Слушай, они нашли труп твоего дружка, твою машину. Вы, ребята, оказались парочкой дундуков, и с моего места, – она поерзала у Бадди на коленях, – ты выглядишь не убедительнее. Значит, расклад такой: я девушка одинокая, времени у меня полно, сигарет целая пачка, и я тобой еще вдоволь налюбуюсь. Так что давай перейдем к серьезному диалогу.

Сам собой, повинуясь давно забытому инстинкту самосохранения, у Бадди расстроился желудок. Недопереваренная пища беспрепятственно пролетела к его анусу, и фекалии с хлюпаньем вывалились из-под него, распылившись на пути к полу на множество зловонных частиц. Это был запах страха. Брайс вдохнула его полной грудью.

* * *

Это можно было назвать комнатой отдыха. По сути, это было дополнительное складское помещение, где стояла пустая тара, со дня на день вновь пойдущая в оборот, швабра, ведро, веник и прочий уборочный инвентарь, которым подтирали то, что проливалось на пол гастронома "24/7", и забытый ящик кондитерских изделий "Хостесс" – таких же свежих, как в день доставки – четыре года и три месяца назад. Так что, по сути, это было дополнительное складское помещение, но мистер Башир поместил туда стул, радио, пару маленьких шкафчиков и назвал это комнатой отдыха для персонала, – ни один менеджер "24/7" не был способен сделать такое во благо гнувших на него спину служащих.

Мистер Башир открыл один из этих шкафчиков – шкафчик Париса – и стоял, пока Маркус и Джей в нем копались. Солнечные очки, пара носков, дезодорант, зубная щетка...

Либо, решил Маркус, этот Парис переодевался здесь, либо он надеется стать единственным в Америке продавцом ночного универсама, к которому девушки приходят в подсобку. Нашлось еще какое-то барахло, но пленки не было. Записей позднего Яна Джермана не было.

Зато была фотография. Парень с красоткой – полунегритянкой, полуазиаткой – стоят, взявшись за руки, на границе города и пустыни, перед обведенным золотой каемкой щитом с красными и синими буквами на белом фоне: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ЛЕГЕНДАРНЫЙ ЛАС-ВЕГАС, ШТАТ НЕВАДА. Маркус показал бирку Баширу:

– Это он?

– Да, да. Это Парис. – Виновато: – Мне все же не следовало допускать вас до его личных вещей.

– Могу заверить, что ваша помощь будет отмечена и вознаграждена правительством Соединенных Штатов, – взволнованно тявкнул Джей, окончательно вжившийся в свою маленькую роль полицейского.

– Заткнись, – сказал Маркус Джею. И Баширу: – Вы можете дать нам его адрес?

– Я... Я ведь не знаю. – Башир переживал нешуточный внутренний конфликт: образцовый гражданин против образцового менеджера "24/7". – Так что именно, вы говорите, натворил Парис?

– Это вам знать не обязательно. – Маркус был тверд, как стальной клинок.

– Но он мой служащий. И притом хороший. Если вы говорите, он что-то натворил, то почему же вы не можете сказать, что именно?

– Мистер... Башир, так, кажется? Вам известно, что такое соучастие в преступлении?

– Я...

– Вам известно, что такое препятствование отправлению правосудия?

– Препятс...

– Это скороговорка такая, но за пятнадцать тире двадцать пять лет у вас будет достаточно времени поупражняться.

Испарина. Гусиная кожа. Тяжелая борьба образцового гражданина с образцовым менеджером "24/7".

– Но... я не совсем...

Джей стоял, вслушиваясь и наблюдая за жестокой игрой, которую вел Маркус. Это было захватывающе. Джей чувствовал, что взволнован.

– Кстати, – громко поинтересовался Маркус, – а ваши иммиграционные документы... они в порядке?

* * *

Оголенная плоть Бадди послужила холстом для художника особого типа. Специальность Брайс? Назовем это так: делать человеку больно всеми доступными способами. А плоть под разодранной рубашкой Бадди открывала огромные креативные возможности.

Раны из солидной коллекции Бадди были в основном следами всевозможных сигаретных ожогов разной степени: средней, тяжелой и очень тяжелой. Лучше всего Брайс удавались последние: глубокие язвы с белесыми краями, окруженные вздувшейся вишнево-красной кожей, похожие на кратеры вулканов. Они даже начали слегка гноиться, эти ожоги, – еще бы, ведь Брайс возилась с Бадди уже бесконечные час и восемнадцать минут, – набухая жирным желтым гноем, который пузырился и вытекал, если слабо надавить. А Брайс давила неслабо. Бадди омывало елейным сиропом, непрерывно вырабатывавшимся у него под кожей и поступавшим на поверхность.

Другие ожоги, более свежие, имели красно-черный оттенок, и единственное, что оттуда вытекало, это кровь.

Вообще Бадди был уже декорирован стандартным набором ссадин, порезов и рваных ран, составляющим типовую программу пыточного сеанса. Уникальным рубцом был только тисненый след от подошвы "тимберленд", украсивший спину Бадди в том месте, куда Брайс наступила обутой в ботинок ножкой.

Бадди начал припоминать, что на него наступили. Бадди начал припоминать многое из произошедшего за последний час восемнадцать минут. Он вернулся назад, но только когда Брайс завершила свое священнодействие: на тот период он отключился. Увы... не настолько отключился, чтобы не чувствовать каждый ожог, каждый пинок, каждый удар свинчаткой, которыми одаривала его Брайс. Выйдя из ступора, он осознал, что один в гостиной. Но в доме он был не один. С кухни доносился грохот тарелок, кухонных принадлежностей, кастрюль и опрокидываемых сковородок. Брайс искала наркотики. Судя по перевернутой вверх дном гостиной, вернее, по тому ее участку, который был доступен не налитому кровью и не-заплывшему глазу Бадди, за время его отключки она уже успела там все перелопатить.