Я тебя найду - Харлан Кобен

– Только не стреляй. Особенно в меня.

Мне едва достает сил улыбнуться.

– Готов? – спрашивает Филипп, и я чувствую прилив адреналина.

– Начинаем.

* * *

От людей, подобных Филиппу Маккензи, всегда разит уверенностью и силой, и идут они словно напролом, широким шагом, высоко вскинув голову. Я же просто стараюсь держаться поблизости, пряча лицо под полями фуражки Адама (но не так, чтобы вызывать этим подозрения). Мы останавливаемся у лифта, и Филипп произносит:

– Нажми кнопку «вниз».

Я нажимаю.

– Лифт оборудован камерой. Посвети пистолетом, пригрози мне слегка. Не переусердствуй, просто покажи, что ты вооружен.

– Ладно.

– Когда я вернусь, меня начнут допрашивать, и лучше будет, если они убедятся, что мне грозила смертельная опасность.

Звучит мелодичный звон, двери лифта распахиваются. Внутри пусто.

– Понял, – отвечаю я и вхожу в кабину, держа оружие в кармане плаща.

Пистолет – совсем как игрушка, такое чувство, будто я угрожаю Филиппу пальцем. Я стараюсь, чтобы пистолет непременно попал в камеру у нас над головами. Прокашлявшись, я бормочу что-то вроде «не делай резких движений»; да уж, играю словно в плохом сериале. Зато Филипп не реагирует, не вскидывает рук, не паникует, чем действительно походит на всамделишного заложника.

Лифт останавливается на первом этаже, и я кладу пистолет в карман, следуя за Филиппом и стараясь от него не отставать.

– Продолжай идти, – тихо произносит он. – Не притормаживай, в глаза никому не смотри. Держись правее и позади меня, я заслоню тебя от камер службы безопасности.

Я киваю, как вдруг вижу впереди металлоискатель и почти замедляю шаг… Но вовремя вспоминаю, что охрана просвечивает только тех, кто входит, а не выходит. Последних если и досматривают, то бегло, не заостряя внимания, – и потом, это выход из административного блока, куда нет доступа заключенным. Здесь сидит всего один охранник, издалека он выглядит юным и скучающим, похожим на какого-то школьного смотрителя, да еще накуренного.

Последние десять ярдов. Филипп идет твердым шагом. Я прикидываю, замедлиться мне или ускориться, чтобы точно скрыть лицо за чужой широкой спиной. При приближении Филиппа молодой охранник вскакивает, сбросив ноги со стола, и смотрит сначала на надзирателя, потом на меня.

Что-то мне не нравится его лицо.

А ведь проклятая дверь уже так близко…

Тут я в каком-то смутном ужасе понимаю, что по-прежнему цепляюсь за пистолет в кармане. От этого моя хватка, парадоксально, становится еще крепче; я оглаживаю пальцем спусковой крючок.

Неужели я смог бы выстрелить? Хватило бы мне духу ранить парня и сбежать?

Филипп кивает охраннику, властно шествуя мимо него. Я тоже киваю, так наверняка сделал бы Адам.

– Доброго дня, надзиратель, – здоровается охранник.

– И тебе, сынок.

Все, мы на выходе. Филипп толкает турникет, а уже две секунды спустя мы покидаем здание и направляемся к его авто.

* * *

Тед Уэстон по кличке Курчавый сидел в комнате отдыха, обхватив голову руками, и не переставая трясся. Господи, что он наделал?! Накосячил. Накосячил, как ни разу в жизни. И ведь знал, что творит. А ведь он так старался не сбиться с пути истинного, вспоминая слова отца: «Кто честно работает, тот честно зарабатывает».

Отец Теда работал мясником на громадном мясокомбинате. Ежедневно он вставал в три часа утра, добирался до работы, проводил весь день в холодильнике, а потом без задержек отправлялся домой, чтобы успеть поужинать и лечь спать, – ведь назавтра ему снова вставать в три утра. Так он и жил, пока в пятьдесят девять лет не умер от сердечного приступа.

Тед же знавал в жизни взлеты и падения. Брал ли он взятки? Конечно. Здесь все так делали. И вообще, куда сейчас без коррупции? Такова жизнь, детишки: человек человеку – вор. Тед оправдывал такое положение тем, что сам-то он не свинья, но с таким дерьмовым окладом, как у него, приходится искать халтуру и компенсировать отнятый налог. Ведь в этом вся Америка. Вот можно ли прожить на зарплату сотрудника «Уолмарта»? Конечно нет, и «Уолмарт» это знает. А еще он знает, что правительство всяко восполнит потерю в деньгах, раздав продовольственные талоны, медстраховки и прочие бонусы. Может, Тед и вправду пытался себя обелить, но когда его просят следить за каким-нибудь заключенным (как годами он делал с Берроузом) или сулят неплохие чаевые – а Тед предпочитал именно это слово – за маленькую передачку, которая так порадует осужденного… Почему бы и нет? Не захочет он – согласится кто-то еще. Это же ясно, как божий день. Все берут взятки, все как-то крутятся, главное, чтобы никто не раскачивал лодку.

Вдобавок действия Теда никому не вредили.

Это главное, о чем он всегда заботился. Ну, отвернулся он, пока эти животные рвали друг друга на части, – и что с того? Они все равно улучат момент для драки. Как-то раз Тед полез в самую гущу драки, и зэк, похожий на ходячий сифилис, расцарапал его. Прямо ногтем! Тед тогда получил заражение и два месяца просидел на антибиотиках.

Конечно, от Росса Самнера нужно было держаться подальше.

Да, он обещал Теду большие, реальные деньги. Да, они пошли бы не на красивую жизнь (его устраивала и такая), а на погашение долгов, в которых он тонул и задыхался, всей душой желая хоть недолго пожить спокойно и не волноваться о деньгах. А вдобавок сводить Эдну в хороший ресторан. Ну разве Тед многого хотел? Разве многого?

Тед пошарил по столу в поисках пончика, однако вместо него – проклятие! – нашел принесенный каким-то ослом круассан. Круассан! Его же есть невозможно, чтобы повсюду не насорить. А все же другой еды не было, только эта французская дрянь; хотя кто-то говорил, что круассаны – жемчужина гастрономической культуры.

Врал, что ли?

Какая уж тут культура, когда двое коллег Теда – Моронски и О’Райли – знай себе пихали круассаны в хлеборезки и запорошили крошками все вокруг, споря по поводу самых клевых фоток с сиськами в соцсети. Моронски был ценителем «глубоких декольте», О’Райли же весьма поэтично описывал «грудь сбоку».

«Да уж, – подумал Тед, – пожрали круассанов – и вот тебе французы».

– Эй, а что ты думаешь, Тед?

Тед нацелил все внимание на выпечку, не зная, с какого бока кусать. Наконец он определился, однако едва не выронил круассан из дрожащих рук.

– С