Смерть призрака - Марджери Аллингем

Когда вслед за Максом Кэмпион вошел в небольшой салон, составлявший второй выставочный зал галереи, то сразу же заметил, что действо уже началось. Высокое узкое помещение с верхним светом и обшивкой из некрашеной сосны было подготовлено для противоборства двух умов. Картина стояла в дальнем конце комнаты на мольберте, и единственное другое пятно чистого цвета создавала длинная бархатная портьера, изящными складками свисавшая над второй дверью. По счастливой случайности или по гениальному замыслу яркий синий цвет картины перекликался с портьерой. Эффект получился восхитительный.

Сэр Эдгар Бервик уже стоял перед картиной, склонив седую голову. Это был пожилой мужчина, крупный и невероятно величественный. Кожа его была розовой, а с лица не сходило воинственное выражение. В данный момент он выглядел внушительным и чрезвычайно глубокомысленным. И похоже, прекрасно осознавал этот факт.

Мистер Кэмпион, изображая интерес к экспозиции ранних германских гравюр, имел возможность наблюдать за встречей. Макс, на его взгляд, был великолепен. Он поприветствовал своего несколько напыщенного клиента с безупречным сочетанием почтения и радушия, а затем молча встал рядом с ним, разглядывая картину с чуть стыдливым удовлетворением, прекрасно осознавая, что смотрит на нее как эксперт, а не как обычный человек.

Сэр Эдгар так долго оставался в раздумьях, что прежде, чем беседа продолжилась, мистер Кэмпион успел разглядеть и саму картину, и всех присутствующих в галерее.

Он не разбирался в масле, но со своего места видел, что картина представляет собой фламандский интерьер в манере Яна Стена. Она изображала праздник по случаю крестин в приятной, чистой комнате, где разворачивалось множество маленьких комедий. Картина, похоже, была в хорошем состоянии, если не считать довольно серьезной трещины, пересекавшей один угол.

Наконец, когда мистер Кэмпион осмотрел всю галерею и снова вернулся к цветным гравюрам, сэр Эдгар зашевелился и повернулся к Максу.

– Любопытно, – произнес он. – Несомненно, любопытно.

Макс словно вынырнул из транса. Он нехотя оторвал взгляд от холста, и по его лицу скользнула едва уловимая загадочная улыбка.

– Да, – тихо сказал он. – Да.

После столь изящного, хоть и ни к чему не обязывающего вступительного гамбита снова наступила тишина. Сэр Эдгар опустился на корточки, не утратив при этом своего царственного величия, и через маленькое увеличительное стекло стал разглядывать текстуру краски в самой нижней части холста.

Вскоре он поднялся на ноги и коротко спросил:

– Разрешите извлечь ее из рамы?

– Конечно.

Макс поднял руку, и, словно по волшебству, появились два ассистента в суконных фартуках, одним из которых был вездесущий мистер Грин. Прекрасная старинная рама была снята, а картина, неожиданно растерявшая всю свою значительность, предстала совершенно обнаженной под маленьким увеличительным стеклом сэра Эдгара.

Затем последовал тщательный осмотр холста спереди и сзади, перемежаемый кряхтеньем и приглушенным обсуждением технических деталей между двумя участниками боя.

Вскоре картину вновь вставили в раму и водрузили на место, а оба мужчины заняли свои прежние позиции перед мольбертом: сэр Эдгар – еще больше порозовевший и слегка взъерошенный после физического напряжения, Макс – тише и загадочнее, чем когда-либо.

– Ни подписи, ни даты, – сказал любитель.

– Да, – кивнул Макс, – лишь внутренние доказательства.

– Конечно, – поспешно согласился его собеседник. – Конечно.

И снова наступило молчание.

– В каталоге работ Стена нет упоминания об этом крещении, – наконец высказался сэр Эдгар.

Макс пожал плечами.

– В противном случае подлинность картины не вызывала бы вопросов, – заметил он и позволил себе усмехнуться.

Сэр Эдгар рассмеялся в ответ:

– Вы правы. Безусловно, это тот период.

Макс кивнул.

– Мы можем судить только по картине, – сказал он, – и, конечно же, в голову закрадываются сомнения. Но есть едва уловимые детали, которые вы как эксперт должны распознать, сэр Эдгар: характерная крупнозернистая фактура холста, сидящая фигура на переднем плане. Кстати, очень похожа на самого Стена. Интересно, что в те времена так увлекались автопортретом. – Конечно, – добавил он, пожав плечами, – мне известно не больше вас. Как я уже говорил, картина попала ко мне в руки совершенно непримечательным образом. Я купил ее у Теобальда в январе. Заплатил за нее тысячу четыреста пятьдесят. Я приобрел ее после тщательно осмотра, как вы понимаете, опираясь на свое собственное суждение. Не могу сказать, подлинный ли это Стен. Не знаю. Склонен думать, что нет. В конце концов, такой удачи в наши дни не бывает. Во всяком случае, не со мной. Подписанный Стен был продан на тех же торгах за две тысячи семьсот фунтов, а А. Т. Джонсон, купивший его, вынудил меня поднять цену за эту картину до тысячи четырехсот пятидесяти. Но, конечно, – продолжил он с внезапным жестом, точно отбросив в сторону такую тривиальность, как деньги, – многое может сказать и сама картина. Вот эта маленькая группа, например. – Длинные пальцы Макса описали круг в воздухе. – Здесь царят радость и веселье. Это что-то неописуемое. Разве вы не заметили?

– О да. – Сэр Эдгар был явно впечатлен. – Заметил. На самом деле я склонен пойти дальше, чем вы, Фустиан. Вы всегда были слишком осторожны. Изображение ребенка, небольшой фрагмент драпировки… – все это наводит меня на мысль о Стене.

– Да, – небрежно бросил Макс. – Да. Или о его ученике.

– Ученике? – Сэр Эдгар обдумал эту вероятность и покачал головой. – Но, – продолжил он, чувствуя, что, возможно, зашел слишком далеко, – как вы говорите, мы не можем быть уверены.

– Вот именно, – кивнул Макс. – Вот именно. В первом каталоге есть упоминание о картине под названием «Первый день рождения». Если бы ребенок был постарше – но нет. Даже если предположить, что ранние биографы Стена не отличались особой точностью, я думаю, что появление новой находки с таким названием поставило бы под сомнение картину с тем же названием из венской коллекции.

Сэр Эдгар снова достал свое увеличительное стекло и долго задумчиво всматривался в ребенка.

– Ну что ж, Фустиан, я сообщу вам о своих планах, – произнес он. – Тысяча пятьсот, говорите? А пока я попрошу вас отложить ее для меня.

Макс заколебался, а затем с видом человека, принимающего решение, произнес слова, которые, как внезапно догадался мистер Кэмпион, должны были стать завершающим штрихом в этой дуэли намеков.

– Сэр Эдгар, – сказал он, – мне жаль разочаровывать вас, но я обдумал это дело, пока мы здесь стояли, и должен признаться – я не считаю, что это Стен. Похоже, я не смогу продать вам картину с какими-либо гарантиями.