Саботаж - Артуро Перес-Реверте

Баярд кивнул:

– Они сами напросились. Прежде чем устраивать революцию, надо выиграть войну.

– А ты как – думаешь вернуться?

– Да. Будем снимать фильм. Видел что-нибудь интересное в последние дни?

– Ничего нового. Мадрид держится стойко, мы наконец-то взяли Санта-Мария-де-ла-Кабесу.

– Так-таки и мы?

– Да, черт возьми!

Баярд насмешливо прищурился:

– И ты, значит, тоже брал?

– Сам знаешь, что я хочу сказать.

– Да уж знаю…

Гейтвуд в два глотка выпил коньяк и сейчас же заказал еще порцию.

– Эти гражданские гвардейцы хоть и фашисты, а дрались неплохо. Не сдались. Полегли все до единого, но не сдались. Не обделались…

На этот раз он обращался главным образом к Фалько, меряя его взглядом сверху донизу. И, кажется, остался недоволен тем, что увидел. Обернулся к Эдди Майо:

– В отель «Флорида» угодила бомба, чуть не убила Дос Пассоса и еще несколько человек… В последний раз мы с тобой там виделись… Помнишь?

– Еще бы не помнить… Ты ломился ко мне в номер.

– Ну, логично! К кому же еще ломиться, как не к тебе? – расхохотался американец. – Ты была на этой вечеринке самая хорошенькая.

– А как же твоя новая подружка, беленькая такая? Как ее звали?

– Но ее же там не было.

Брови у Эдди вздернулись. Синие глаза метнули ледяные молнии.

– Какое же ты дерьмо, Гэт, – она выпустила дым ему в лицо. – Был дерьмом и остался. Фанфарон дешевый!

Гейтвуд обернулся к Баярду, ища у него поддержки:

– Лео, она меня оскорбляет!

– У нее есть на то основания, – засмеялся француз. – А я ей не гувернер. Она вольна оскорблять, кого ей вздумается.

– Она обозвала меня дерьмом!

– Да, я слышал.

Гейтвуд повернулся к Фалько. Исчезла уже и вторая порция коньяка. Американец, сняв очки, протирал их грязным носовым платком.

– А вы, амиго^[30], тоже считаете меня фанфароном?

Фалько спокойно выдержал его взгляд.

– Я не располагаю необходимой информацией для подобных суждений, – ответил он весело.

– Вы что – сговорились? Сорок пять дней на войне – это мало, по-вашему?!

– И вероятно, участвовали в боевых действиях?

Гейтвуд надел очки и заказал третий коньяк.

– Кое в каких побывал.

– Его влекут битвы, – саркастически заметила Эдди. – И он не проиграл ни одной. И постоянно ищет новых и новых, разных и всяких.

Американец зло поглядел на нее:

– Зачем ты это ему рассказываешь?

– Он же тебя не знает… Это может показаться невероятным, но, представь, Гэт, на свете есть люди, которые тебя не знают.

Гейтвуд взглянул на Фалько, словно только что увидел:

– Вы ведь испанец, Педро?

– Начо.

– Ну, пусть будет так. Я ослышался, значит. Показалось – Педро. В Испании многие носят это имя.

– Да, я испанец, хоть и живу не в Испании.

– Испанцы – великолепные ребята, – Гейтвуд прищелкнул языком. – Нигде не встречал таких храбрецов. Правда, многие оружия в руках не держали. Через одного приходилось обучать азам.

– Что стало бы с Республикой без тебя! – заметила Эдди.

Она снова выдула струю сигарного дыма ему в лицо, но на этот раз американец успел отдернуть голову.

– Слушай, Лео, чего она бесится? У нее что, критические дни?

– Пошел ты в задницу, Гэт, – сказала она.

Баярд рассмеялся:

– Да нет, не дни, а отношение к тебе.

– Не пойму, старина, что она в тебе нашла. Ты даже не настоящий коммунист.

– Зато я выше тебя ростом.

– И красивей, и элегантней, – добавила Эдди.

– И лучше пишу.

– Лучше-лучше, – поддержала Эдди.

Гейтвуд снова достал платок и трубно высморкался. Потом поглядел на Фалько:

– А вы какого мнения на сей счет, амиго? Кто из нас двоих лучше пишет?

– Понятия не имею. Я вообще предпочитаю кино смотреть.

– Как бы то ни было, я – известней.

– Только не во Франции.

Гейтвуд с вызовом придвинулся к Баярду почти вплотную. Невероятно, подумал Фалько, сколько же спиртного способен заглотнуть этот американец. И, если бы не пьяно блестевшие глаза за стеклами очков, по нему не скажешь.

– Все твои самолетики, Лео, – это чистая хрень. Настоящие мужчины дерутся на земле, лицом к лицу.

– Учту, как пойду в следующий раз драться, – сказал Баярд и, полуобернувшись к Эдди, добавил: – Напомни мне, пожалуйста, вдруг забуду.

– Непременно.

– Давно заметил, бабы почему-то с ума сходят по летчикам, – процедил Гейтвуд. – Твари.

– А тебе не дают, – сказала Эдди.

– Спокойно, спокойно, – вмешался Баярд.

– Да я очень спокоен.

Американец глубоко вздохнул, огляделся и наконец заметил Кюссена:

– А вы-то откуда такой взялись?.. Турок, что ли? Не люблю турок.

Тот слегка прищелкнул каблуками:

– Австриец, с вашего разрешения.

– Да ну? Правда австриец?

– Точно так. К вашим услугам.

– А известно вам, сколько осколков австрийской шрапнели вытащили из меня в Италии, а?

– Двести, – скучливо проговорила Эдди. – И столько же раз ты об этом рассказывал.

– Двести двадцать семь!

Он похлопал себя ладонью по ноге, как будто она все еще болела.

– А на войне в Испании решающее сражение было в Гвадалахаре, – вдруг вспомнил он. – Я там был. И не могу забыть тела несчастных итальянцев, припорошенные снегом… Эту битву будут изучать в военных академиях, вот увидите. Для итальянцев это был разгром почище, чем под Капоретто^[31], – он с ненавистью взглянул на Фалько. – Я там тоже был.

– Да где ты только не был, – презрительно вставила Эдди и раздавила в пепельнице окурок.

– Не понимаю, как в такое время испанец может быть не в Испании и не на фронте.

Фалько примирительно улыбнулся: