Ночи синего ужаса - Эрик Фуасье

А потом, когда она из детства шагнула в отрочество, все стало меняться – сперва почти незаметно. И вдруг привычный уклад рухнул. Поначалу отец стал чуть дольше задерживать взгляд на ее зарождающихся женских формах и все чаще отпускать обидные замечания в адрес жены, сравнивая ее с дочерью. Поначалу больше ничего не происходило, но и этого было уже немало – Аглаэ неумолимо чувствовала, как мать отдаляется и пропасть между ними становится все глубже. Мать больше не обнимала ее. Исчезли ласки и утешительные улыбки. Душу мадам Марсо теперь снедали подозрительность и ревность. В первое время Аглаэ этого не понимала и неслышно плакала по ночам, гадая, что она сделала такого, чтобы матушка, которую она любила больше всех на свете, от нее внезапно отвернулась.

Однажды вечером, в год, когда Аглаэ только исполнилось семнадцать, отец набросился на мать с кулаками за какой-то мелкий проступок. Девушка хотела вмешаться, встав между ними, но отец ее отстранил – попросту отодвинул с дороги на удивление деликатно, стараясь не сделать больно. В тот момент она перехватила взгляд избитой матери, лежавшей на полу, и прочитала в ее глазах, еще недавно взиравших на нее с обожанием, то, что заставило ее похолодеть от ужаса. Отныне мать смотрела на нее как на соперницу! И осознание этого причинило Аглаэ такую боль, какой не приносили прежде никакие побои. Она задохнулась от несправедливости и охватившего ее чувства покинутости.

С того дня девушка старалась как можно меньше оставаться дома, находя забвение в обществе своих ровесников, не дававших ей думать о гнетущей атмосфере, которая царила в каморке под крышей. Она увлеклась театром, стала участвовать в небольших спектаклях в церковном приходе и с нетерпением считала месяцы и недели до своего совершеннолетия. Когда ей наконец исполнился двадцать один год[53], она в один прекрасный день, ни с кем не попрощавшись, села на рассвете в первый же дилижанс, отправлявшийся в Париж.

С тех пор минуло три года, и Аглаэ сумела убедить себя в том, что страшное прошлое сгинуло навсегда. Ее красота и пикантное обаяние не остались незамеченными на бульваре Тампль, в результате девушку приняли в одну известную театральную труппу. А потом знакомство с Валантеном пришлось как нельзя кстати, чтобы помочь ей вырваться из этого искусственного, пропитанного фальшью мира, больше похожего на ловушку, в которой каждая актриса рано или поздно была вынуждена искать себе богатого покровителя, если хотела сохранить уютное местечко под солнцем. Возможно, их сблизили тогда именно пережитые обоими в прошлом страдания, хотя ни Валантен, ни Аглаэ об этом не думали. Несчастное детство было их общей бедой и скрепило союз, пусть даже Валантен и не знал ничего о жизненном пути своей подруги. И вот теперь вдруг снова объявился отец, ворвался в ее жизнь порывом ветра, грозящим смести все, что она построила. Аглаэ чувствовала беспомощность и растерянность, она снова превратилась в девочку-подростка, некогда рыдавшую по ночам в подушку, с неистово бьющимся сердцем, одинокую и потерянную.

С такими мыслями, сама удивляясь собственной уязвимости перед отцом, после всего, через что она, не дрогнув, прошла вместе с Валантеном, девушка переступила порог доходного дома на набережной Сен-Мишель, где она снимала квартиру. В этот час дня большинство жильцов были на работе или в городе по делам, и в здании царила тишина. Все еще поглощенная размышлениями, Аглаэ поднялась по лестнице, замешкалась, пытаясь отыскать в сумке ключ, и наконец отперла входную дверь. Занавески в ее квартирке были задернуты, в густом полумраке едва различались контуры мебели. Войдя в гостиную, девушка сразу направилась к окну, чтобы впустить солнечный свет. Она успела дойти примерно до середины комнаты, когда у нее за спиной раздался делано веселый голос:

– А ты неплохо устроилась! Прямо-таки обалдеть не встать! Малышка Аглаэ, похоже, выбилась в люди! Только вот перед этим ей пришлось бросить на произвол судьбы своих стареньких родителей…

Девушка вздрогнула, а в следующий миг оцепенела.

– Чего стоишь столбом? – продолжил между тем до боли знакомый голос. – Даже не обернешься, чтобы поздороваться со своим любимым папкой?

Аглаэ скрепя сердце обернулась. Сначала она различила лишь темный силуэт в кресле, задвинутом в угол, который не просматривался с порога. Затем заметила, как тень шевельнулась, а в следующий миг искры, высеченные огнивом, осветили неприятное лицо ее отца. Он неспешно раскурил вересковую трубку от фитиля зажженной им масляной лампы и осклабился с таким видом, будто наслаждался воссоединением семьи.

– Зачем ты здесь? Как меня нашел? – Голос Аглаэ прозвучал жалобно даже для ее собственных ушей.

– Ну ты же не думаешь, что можно вот так просто сбежать втихаря и остаться навек невидимкой! Помнишь сынка Планшона? О, ясное дело, малышка Аглаэ его еще как помнит! Один из тех сопливых хмырей, что вечно увивались за ее юбками, а она и рада была. Так вот, в прошлом году этот охламон прошвырнулся в Париж, и прикинь, какая штука – он вроде как узнал свою давнюю подружку на сцене занюханного театрика из тех, куда мужики ходят, чтобы позырить на всяких шалав, дрыгающих ногами.

Аглаэ закусила губу и запретила себе поддаваться на провокацию, чтобы не доставлять удовольствия папаше, которому только этого и надо было, уж она его знала.

– Как ты вошел? – спросила бывшая актриса ледяным тоном. – Кто тебя впустил?

– Как-то даже обидно такое слышать, солнышко. Знаю, ты всегда была обо мне невысокого мнения, но уж парочке полезных трюков я за свою собачью жизнь научился – к примеру, взламывать замки одной левой или…

– Или бить женщин и детей.

Папаша Марсо пыхнул трубкой, выпустил дым колечками и улыбнулся шире, чем прежде:

– А как вас еще научишь достойному поведению? Долг всякого главы семейства – вразумлять и наставлять. Кто ж меня за это упрекнет? Ты ведь не хочешь сказать, что сбежала из-за парочки оплеух?

В глазах Аглаэ вспыхнул гнев.

– Были не только оплеухи, – проговорила она глухим голосом. – А что до «достойного поведения»… Услышав эти слова от такого забулдыги, как ты, я могла бы расхохотаться, если бы меня от тебя не тошнило. Зачем ты явился? Что тебе нужно?

Марсо развернул кресло и вытянул ноги, перегородив выход из комнаты. Когда он заговорил, в его тоне уже не было и намека на веселье, а взгляд сделался колючим и угрожающим.

– У меня плохая новость для малышки Аглаэ. Ее разгильдяйка-мамаша прошлой зимой откинула копыта. И так уж вышло, что я после этого потерял работу в мясницкой лавке из-за всяких злопыхателей, которые чесали языки на мой счет.