Искатель, 2007 №3 - Александр Викторович Костюнин

Он выронил осколки, а тень мелькнула снова. Сушеницкий среагировал наугад: отклонился влево, надеясь на удачу.

Ему метили в горло — но лезвие скользнуло по плечу, по одежде. Сушеницкий вскрикнул, взмахнул руками, отталкивая от себя боль и ужас — и вместе с ними того, кто на него навалился.

В безмолвии возник резкий шорох, затем — отрывистый глухой стук, шипение и недовольный вздох. Горячее дыхание колыхнулось и исчезло. Сушеницкий понял, что путь свободен, согнувшись и наклонив голову, пронесся через прихожую, вонзился в комнату, проскочил ее и остановился лишь потому, что там была стена. Ударившись о нее, он сполз на пол и оказался между книжным шкафом и телевизором.

В комнате ютился неровный свет из окна — размытые квадраты покрывали пол и часть стены. Сердце лупило, словно кто-то изнутри бросался камнями. Пол казался холодным, и этот холод передавался рукам и ногам. Квартира погрузилась в тишину, но до конца быть уверенным Сушеницкий не мог — грохот от ударов сердца достигал ушей.

Сглотнув несколько раз, Сушеницкий попытался успокоиться и вслушаться. Тишина ничего не пожелала ему рассказывать, а где-то там был человек, желавший его смерти.

Напротив в домах погасли окна, стало темнее. Сушеницкий вжался в стену и пожалел, что не включил свет сразу. Страх руководил им, страх, а не разум. Теперь выключатель был слишком далек от него — далек и недосягаем, как завтрашнее утро.

Кровь продолжала сочиться из руки, будто сок из треснувшей банки. Сушеницкий вытащил из кармана платок, вслепую перетянул разрез и еще раз прислушался. В комнате никого не было. Противник, наверное, в прихожей. Или все-таки в комнате? А если в комнате, то когда ждать удара?

Он никогда не мог себе представить, что в собственной квартире окажется в ловушке. Телефон в прихожей, идти туда — значит подставлять себя под нож. За спиной стена, за стеной спальня Бадьяныча, стучать ему — значит вызывать на гибель старика.

Сушеницкий уловил какое-то движение. Вроде у двери. Или в той стороне комнаты. Или здесь, в двух шагах. Сердце замерло, будто затаилось за углом. Мрак сгустился и, казалось, полез в лицо, как живое существо. Шуршание в комнате прекратилось, и стало различимо чужое дыхание — ровное и рассудительное.

Сушеницкий понял, что у него осталось несколько минут. Может, даже меньше. И когда нападут, ему будет невыносимо трудно — с голыми руками против ножа.

Тихими скупыми движениями он встал на колени и сместился чуть вправо — где-то там должен быть стул. Похватал воздух ладонью, наткнулся на четырехгранную ножку и потянул к себе. Стул, выдавая всех, с грохотом проерзал по полу. Но Сушениц-кому было все равно, он снова забрался в свою щель и присел на корточки, выставив перед собой не очень надежный щит.

Сначала ударили по днищу — днище проломилось с рваным треском, руки у Сушеницкого вывернуло кверху, и он бы завалился на спину, если бы не стена. Потом ударили в правое плечо. Били кастетом, а показалось, что всадили пудовой гирей. Рука сразу отнялась, словно ее сроду не было. И только после этого Сушеницкий почувствовал: сейчас его должны добить ножом.

Он ухватился левой рукой за стул и рассек им темень, вложив в удар все, что смог. Попал. Угодил во что-то мягкое, очень похожее на живот. Нападавший крякнул, его снесло на шкаф, и в ответ раздался нежный перелив стеклянных дверок.

Ободрившись удачей, взмахнул еще раз, но опоздал — противник успел уйти, стул врезался в нижнюю тумбу и с хрустом развалился. Сушеницкий отпрянул, но кто-то возник слева и полоснул ножом. Бил впопыхах, наскоро, и потому досталось не шее, а предплечью. Сантиметров бы на двадцать выше — и Сушеницкому уже ничего никогда не пришлось бы почувствовать.

А в этот раз боль, как тонкая длинная игла, пронзила его, смешалась с гневом, толкнула с корточек и бросила вперед. Он вытянулся и наискосок рубанул ладонью. Куда влепил, он не знал, но противник вскрикнул, прошумел, падая, откатился по полу и затих, будто исчез.

Прерывисто дыша, Сушеницкий завалился на четвереньки, нащупал на полу остатки стула и снова отполз к стене. Кровь под курткой текла не останавливаясь, отчего делалось мокро, липко и противно. Вместе с кровью его покидали силы, уступая место отчаянию и беспомощности.

Было тихо. Там выжидали. Чего? Пока он окончательно ослабеет? До сих пор Сушеницкому везло, но везенье не ходит толпами. Еще одной схватки ему не выдержать.

Глаза наконец привыкли к окружающей черноте, Сушеницкий покрутил головой и увидел лишь серый оконный проем. Можно швырнуть туда стул. Но что это даст посреди ночи? Или самому броситься вниз с третьего этажа? Шансов при этом выжить ровно столько, сколько и оставаясь в комнате с убийцей. Значит, надо выбираться из квартиры через дверь. Или, на худой конец, зажечь свет. При свете появится возможность остаться в живых.

До выключателя — четыре больших шага. До входной двери — еще пять. До утра — около восьми часов, изрезанная левая рука, бездействующая правая и ночной хищник, взбудораженный запахом крови.

В том конце комнаты что-то шевельнулось. Но выбирать было не из чего, Сушеницкий выдохнул, засек как ориентир блеснувшее зеркало в прихожей, рывком вскочил и ринулся к свободе.

Первый шаг он преодолел прыжком, легко и беззаботно, словно во сне.

Второй шаг принес ему черную тень. Она огромным вороным крылом скользнула где-то впереди, поперек его дороги, он испугался ножа, инстинктивно вскинул руки и метнул остатки стула. Они с приглушенным свистом исчезли в прихожей, там, видимо, достигли зеркала, зеркало зазвенело и лопнуло.

Третий шаг повредил Сушеницкому ногу. От неудачного прыжка стопа подвернулась, его повело, он попытался выровняться и все же упал — на стену, плашмя, успел включить свет, свет его ослепил, он снова полетел на пол, ожидая смерти, но в комнате уже никого не было.

3

Эвкалипт был холоден. Холоден, как холодные пальцы врача. Раздевшись по пояс, Сушеницкий промывал порезы. Прихватив большой кусок ваты, окунал его в остывший, почти обледенелый навар эвкалипта и делал примочки.

Правая рука все еще отказывалась до конца выполнять приказы. Тело болело, словно по нему потоптались слоны. Кровь проступала, голова кружилась, а где-то внутри ворочался мягкий тошнотный комок.

После ухода убийцы Сушеницкий везде позажигал свет. Но это не спасало, в