Найди меня - Ксения Руднева

– Тоже себе места не находишь? – Надежда Степановна разливала чай в перламутровые чашки из сервиза, принимала она меня в гостиной. Волосы ее были подвязаны траурной черной лентой, за очками с тонированными стеклами я заметила покрасневшие глаза. – Вот и я эти дни как неприкаянная хожу, за что ни возьмусь – все из рук валится. Не должны родители детей хоронить, – покачала она головой. – Уж на что я старая, а все равно умирать не хочется, а Мишка наш и не пожил толком.

– Я сегодня в деревню ездила, – взяла я в руки тонкую чашечку, из которой пить было слегка страшновато: настолько хрупким казалось изделие. – В ту, где Миша все эти месяцы жил. Он рассказывал, что его добрая женщина приютила, Тамара. Я поговорить с ней хотела.

– И как?

– Никак, – я вздохнула. – Выгнала она меня, рассердилась и силой выпроводила из дома, – выставила я вперед руку с успевшим проступить синяком.

– Ничего у людей святого! – припечатала старушка. – И чем ты ей не угодила?

– Кто же знает… А еще я на Мишиных похоронах Софью встретила…

– Это которую? – не поняла Надежда Степановна.

– Ту, про которую вы мне рассказывали. Она, кстати, сына от Олега родила.

– Да ты что! Значит, у меня еще один правнук есть! – всплеснула руками старушка. – Вот и слава Богу, хоть Софья умнее Олега оказалась. Как же я ее не узнала? Что ж она не подошла даже?

– Может, постеснялась? Судя по фотографиям, она очень изменилась за это время. Она рассказала, что Миша тоже в нее влюблен был…

– Так это когда было, нашла, что вспомнить!

– Не знаю, мне кажется, я так сильно на нее похожа… А вдруг он ее так и не забыл, первая любовь – она ведь самая глубокая. Не по себе мне, если честно…

– Вот девка, глупости вбила себе в голову! – Надежа Степановна поднялась с кресла и подошла к лакированной стенке, вытащила из ящика большой фотоальбом. – Были у меня где-то тут их фотографии, сейчас выбьем из твоей головы всю дурь, – строго пообещала она.

Мы переместились на диван, Мишина бабушка раскрыла альбом, перевернула несколько страниц, на каждой из которых умещалось по две фотографии, и пододвинула его ко мне.

– Вот то лето, смотри, – постучала она узловатым, артрозным пальцем по прозрачному целлофану обложки.

Я стала внимательно вглядываться в фотографии. Компания молодых людей на речке, все стройные и подтянутые, лиц особо не различишь, рядом они же у костра, вот Миша с Олегом копают картошку, и, наконец, Олег обнимает красивую темноволосую девушку. На фотографии она гораздо моложе меня, но сходство в очередной раз поражает и метко бьет куда-то в область грудной клетки, ту, что не прикрыта броней самоуверенности.

– Ну, что я говорила, практически ничего общего, – убежденно произнесла Надежда Степановна. – Напридумывала ерунды…

На всякий случай я повернула голову и убедилась, что та сидит в очках. На серьезном лице Мишиной бабушки не было и тени иронии. Я ничего не сказала, принялась листать дальше. Надежда Степановна, видя мой интерес, стала рассказывать про каждый снимок. Так мы пролистали альбом практически до самого конца и потратили примерно час жизни. Старушке внимание, да и я отвлеклась от депрессивных мыслей. Я рассеяно слушала рассказы о чужих минувших днях, изредка поддакивая, пока мой глаз не наткнулся на знакомый профиль. Полная женщина сидела боком во время какого-то застолья, по какому поводу шел праздник, я благополучно прослушала. Ее волнистые темные волосы были собраны сзади заколкой, цветастое платье обтягивало внушительную грудь. Фигура, насколько я могла судить, с годами почти не изменилась. С одной стороны я могла ошибаться, а с другой – все получалось очень даже закономерно. Настолько закономерно, что становилось не по себе.