Брызги шампанского - Михаил Черненок

– Компактнее… Когда и где можно забрать тело Володи?

– В любое время, в морге.

– Медицинская экспертиза уже проведена?

– Проведена.

– Так кто же все-таки убил моего сына?

– Пока не знаем.

– Но хоть какая-то надежда на выявление убийцы есть?

– Надежда, говорят, умирает последней, – невесело ответил Бирюков.

От разговора с Гусяновым у Антона осталось смутное чувство. На все вопросы Семен Максимович отвечал вроде бы искренне и убедительно. В то же время в некоторых его ответах проскальзывали едва приметные нотки то ли какой-то нарочитости, то ли умышленной недосказанности. Бирюков посмотрел на молчаливо сидевших Лимакина с Голубевым и спросил:

– О чем задумались, ясны соколы?

– О необъяснимых гримасах жизни, – со вздохом ответил следователь.

Голубев оживился:

– Знаешь, Игнатьич, у Семена Максимовича угнетающий, как у гипнотизера, взгляд.

– Чем он тебя загипнотизировал?

– Гипнозу я вообще не поддаюсь, а вот отрицательную энергию людей с нечистой совестью чувствую на расстоянии.

– Чувствовать, Славочка, мало. Желательно иметь еще и доказательства.

– Само собой! Я к чему, Игнатьич, говорю. Сейчас вот, рассказывая о своей супруге, Семен Максимович уставился на меня свинцовым взглядом. Точно такой взгляд я ощущал на себе, когда стучался в ворота «Белого дома». Могу держать любое пари: это Гусянов тогда наблюдал за мной из-за шторы.

– Не Анна Сергеевна?

– Нет. Она хотя и нахамила мне, но душа у нее чище, чем у Семена Максимовича.

– Слушай, душевед, – с улыбкой сказал Лимакин. – Может, тебе податься в экстрасенсы? Теперь шарлатанство в моде. Шутя разбогатеешь.

– Не подначивай. Сам разве не заметил, что Гусянов под маркой объективности изобразил сынка прямо-таки безобидной овечкой?

– Родителям свойственно ошибаться в оценке своих детей.

– Сознательные ошибки хуже преступления, – Голубев повернулся к Бирюкову. – Как думаешь, Игнатьич?

– Так же.

– Почему ты заинтересовался карабином?

– Нарезные стволы с оптическим прицелом – удобное оружие для киллеров. Можно издалека подстрелить заказанную жертву.

– Считаешь, Вован хотел на лосях набить руку в стрельбе из карабина с оптикой, чтобы потом стать наемным убийцей?

– Не знаю, чего он хотел, но, по-моему, лоси – это ширма. Трудно поверить в то, что человек, никогда не охотившийся даже на безобидных уток, вдруг вознамерился выйти против зверя, который при малейшей оплошке может превратить охотника в кровавое месиво.

– Он же намеревался привлечь в компанию опытного снайпера Егора Захаровича, – сказал Лимакин и, посмотрев на Голубева, спросил: – Старик не рассказывал тебе об этом?

– Ни словом не обмолвился.

– Не возник ли на этой почве между ними конфликт…

– Какой?

– Допустим, Егор Захарович отказался, а привыкший к потаканию Вован затаил на старика обиду.

– Ты, Петя, настойчиво сбиваешь меня на свою версию.

– Хочу поставить все точки над «i», чтобы потом к ней не возвращаться.

– Что предлагаешь?

– Повстречайся еще раз с Егором Захаровичем и выясни этот вопрос до конца.

– Сам хочешь сачкануть?

– Могу и сам, но тебе сподручней. Ты ведь в Раздольном стал почти своим человеком…

Разговор прервала эксперт-криминалист Тимохина, Проведенное ею исследование дроби оказалось сенсационным. Дробинки, взятые у Егора Захаровича, ничего общего не имели с дробью, которой был застрелен Владимир Гусянов. Зато дробь из патронов Куделькина и Кафтанчикова по калибру и химическому составу была идентична смертоносному заряду, оборвавшему жизнь председательского сына.

Недолго думая, Голубев в собственной «иномарке», как он называл свой «Запорожец», тут же вторично отправился в Раздольное.