Кукла Коломбины - Елена Дорош

Завороженно глядела Нюрка, как он садится за рояль и кладет на клавиши бледные пальцы.

Приторно-сладкий и одновременно бархатный голос разносится по залу:

Где слог найду, чтоб описать прогулку,

Шабли во льду, поджаренную булку

И вишен спелых сладостный агат?5

Простые и наивные слова звучали умиротворяюще и совершенно не вязались с неприятным, почти демоническим обликом автора.

Слушая его, Нюрка поймала себя на том, что злится.

Просто ужасно злится!

Да что за люди такие эти артисты-поэты-художники!

Пишут дивные стихи, рисуют прекрасные полотна, сочиняют волшебную музыку, а сами живут такой грязной жизнью! Развратничают, пьют, ненавидят друг друга и убивают!

Как это можно совместить?

Мимо к столику, за которым сидели две дамы с боа на толстых шеях, прошел граф Алешка.

– Граф Толстой, счастливы вас видеть! – воскликнули дамы хором. – Говорят, что вы уезжаете в Лондон!

– Сначала в Париж.

– Ах, Париж!

Ну вот еще один! Имя Алексей Толстой Нюрка, конечно, слышала. Осенью пятнадцатого года, совсем недавно, они с девочками ходили смотреть его пьесу «Выстрел». Постановка ей понравилась. Так вот, значит, кто автор! Граф Алешка!

Ну и как тут не злиться!

И в этот миг, словно желая ее утешить, в зал вошел Блок. Как обычно, мрачный и неулыбчивый. Прохор поставил перед ним запотевший штоф водки.

Нюрка смотрела во все глаза. Она ничего не знает об этом человеке, но почему-то ей совершенно не важно, есть ли у него любовница. Пусть он грешный и слабый. Пусть! Все равно его душа – в его стихах! Это главное.

Нюрка смахнула с ресниц невесть откуда взявшуюся слезинку и призвала себя к порядку.

Раскисла, как кисейная барышня! Еще не хватало!

Она – сыщик. А сыщики не плачут.

Аркадий Нестерович Рудницкий

Вернувшись домой, Нюрка бросилась в комнату к тятеньке, чтобы рассказать о Судейкине, но оказалось, что Афанасий Силыч не приходил, и оставленный Фефой ужин стоял нетронутым.

Заявиться в часть на ночь глядя она не решилась, но, еле дождавшись утра, кинулась в сыскное отделение. К ее огорчению, тятеньки не было и там. Дежуривший Бурмистров сообщил, что сыщиков привлекли к разгону бунтующих рабочих.

– Летучий отряд тоже туда направили. Неспокойно нынче в городе. Политические собираются какие-то маевки устраивать, так и туда, верно, пошлют. А преступники в это время на свободе гуляют, мирных граждан убивают, – возмущался Бурмистров.

Возразить было нечего. Так и есть. Гуляют и убивают.

Она решила дождаться возвращения полицейских, но в тятенькином кабинетике уже кто-то сидел.

Нюрка сунула в щелку нос. Пожилой. В очках. Бородка седая совсем.

Да это же знакомый ей Аркадий Нестерович Рудницкий!

От тятеньки она уже знала, что Рудницкий начинал совсем юнцом у знаменитейшего Ивана Дмитриевича Путилина, первого начальника столичной сыскной полиции. За время долгой службы познал многое: успех и гонения. Однако заслуги его были учтены, и в отставку Рудницкий ушел тайным советником.

А не спросить ли у него? Авось не прогонит!

Она зашла и, вежливо поздоровавшись, назвалась.

– Так вы дочка Афанасия Силыча? Приятно. Даже весьма.

Рудницкий привстал и, взяв ее руку, неожиданно поцеловал.

Нюрка смутилась, но быстро с собой справилась.

– Господин Рудницкий, – начала она, присев на краешек стула.

– Просто Аркадий Нестерович.

– Аркадий Нестерович, – поправилась Нюрка, – можно кое о чем вас спросить?

– Разумеется, сударыня. Буду рад помочь.

– Возможно, вам знакомы фамилия Красин и имя Лев Давидович.

Брови Рудницкого взлетели до небес. Он даже очки снял от изумления.

– Знакомы ли мне? Поразительно, что вам они знакомы!

– Эти господа бывают в «Привале комедиантов». Они показались мне довольно… странными, вот я и…

– Фамилия Льва Давидовича – Бронштейн, по документам Седов, хотя представляется он как Троцкий. Они с Леонидом Красиным входят в некую тайную организацию, которая борется с режимом.

– И при этом на свободе? – ахнула Нюрка.

– Кто-то на свободе, кто-то нет. Но, кажется, дела у них идут неплохо, – усмехнулся Рудницкий.

– А эти господа способны на убийство?

– Способны ли они на убийство? – переспросил Рудницкий и неожиданно хохотнул. – Вы меня насмешили, юная леди! Поверьте, убьют не моргнув глазом, и сделают это мастерски!

– Террористы, значит. Но, возможно, они только политических противников не жалуют?

– Да бог с вами! Обычные бандиты. Ради денег – а им нужно много денег – они прикончат любого. Не погнушаются, не сомневайтесь. Понимаете?

– Понимаю, – ответила Нюрка, хотя на самом деле ничего не поняла.

Ее интересовало не убийство вообще, а конкретное. Могут ли эти господа иметь отношение к преступлениям, которые расследуют они с тятенькой?

Поразмыслив, все же решила, что нет. Не станут они утруждать себя подкладыванием куколок и прочей ерундой.

Нет, политические тут ни при чем, это точно.

Между тем Рудницкий, надев очки, внимательно изучал ее лицо.

– Могу я поинтересоваться, что в данный момент вас так тревожит?

Нюрка метнула на него быстрый взгляд. Смотрит внимательно и без подвоха.

– Признаюсь, Аркадий Нестерович, я совершенно не понимаю этих людей.

– Этих – это каких? Которые посещают кабаре?

– Да. Актеров, художников. Поэтов тоже.

– А для чего, позвольте полюбопытствовать, вам необходимо их понимать?

– Я считаю, что один из них – убийца.

– Даже так? Что ж… Если хотите знать мое мнение, то я бы не удивился. Артистическая богема воспринимает христианскую мораль как нечто совершенно условное. Например, как тему для поэмы или пьесы, а Евангелие – в качестве источника поэтических аллегорий. Они живут, совершенно не сообразуясь с общепринятыми понятиями. Ими управляют страсти. А страсть к убийству – одна из сильнейших.

– Я пришла к тому же выводу, – серьезно ответила Нюрка.

Рудницкий улыбнулся. Интересная эта Анна Чебнева. Лет всего ничего, а рассуждает как взрослый, умудренный опытом человек.

– Некоторых из завсегдатаев я знаю. В свое время слыл заядлым театралом. Сейчас по состоянию здоровья, к сожалению, бываю реже, но… поддерживаю отношения с Сувориным, знаком с Мейерхольдом. Много лет боготворю Веру Комиссаржевскую. Любил недавно почившую великую Марию Савину. В общем, многих из них.

– Меня интересуют трое: Кузмин, Судейкин и Лурье.

Не удивившись такому подбору, Рудницкий задумчиво произнес:

– Все они довольно известны в творческой среде. Но если говорить об убийстве – а мы говорим о нем, верно? – я бы сразу вычеркнул из этого списка Артура Лурье. Для такого поступка этот дамский угодник слишком труслив. Нет, даже не так. Он побоится испачкать рученьки.

– Все убитые были зарезаны ножом.

– Тем более. Нет, он – не герой драмы.

– А