Искатель, 1999 №9 - Олег Суворов

— Ну, хватит, я сказала! Пойдем в дежурку, там и позабавимся.

— Но почему не здесь? Ты же медсестра, ко всему привыкла, и тебя ничто не может испугать.

— Я и не боюсь, но на диване намного лучше, чем на этом столе, где ты вскрываешь своих покойников! Отпусти меня, я все равно здесь не буду!

— Черт! — флегматично выругался патологоанатом, отпуская женщину, которая немедленно принялась оправлять юбку. — Как жаль, что здесь нет твоей милой племянницы Ани — уж ее-то точно ничем не смутишь… Нет, ну почему я, в отличие от какого-нибудь начальника, раскладывающего секретаршу на столе в кабинете, не могу заниматься любовью на своем рабочем месте?

— А если бы ты был могильщиком, то трахался бы прямо на могилах? — лукаво поинтересовалась Грета.

— А что в этом такого? — выходя следом за ней из операционной, поинтересовался Платон. — Любовь неотделима от смерти, поскольку это две, вечно сражающиеся между собой силы. Что такое любовь, как не стремление сохранить ту чудесную искорку, которая оживляет сложнейшее устройство, называемое человеческим телом, и исчезает неведомо куда в момент его разрушения? Ты только представь себе, каким фантастическим парадоксом является жизнь — ведь живой организм содержит в своих биологических структурах такую информацию, которая позволяет ему существовать в условиях той температуры, при которой он должен бы разрушиться!

— Ничего не понимаю из того, что ты сейчас говоришь! — буркнула Грета, открывая дверь дежурной комнаты и входя в нее первой.

— Да что же тут непонятного? — удивился Платон. — Я говорю о том, что материальная структура содержит информацию, позволяющую ей сохраняться в тех условиях, при которых ее сохранение невозможно! Именно эту, невесть откуда взявшуюся информацию, я и называю искоркой жизни. Недаром один средневековый схоласт называл тело «душой, труп на себе таскающей». Кстати, именно поэтому живой организм нельзя смоделировать — ведь носитель подобной информации должен был бы существовать при такой температуре, при которой он существовать не может!

— Если ты решил сегодня философствовать, то надо было приглашать не меня, а своего друга Филиппа, — довольно холодно заявила Грета, поочередно доставая из холодильника бутылку шампанского и легкую закуску в виде икры, мясной нарезки в вакуумной упаковке и фруктов. — Кстати, давно хотела у тебя спросить — ты теперь стал намного больше зарабатывать?

— А в чем дело? — насторожился Платон, беря из ее рук бокал и присаживаясь сбоку от стола, на котором стоял телефон.

— Как это в чем? Могу я узнать, откуда у тебя взялись деньги на все эти деликатесы?

— Не все ли равно?

— Нет, но ты скажи, мне же интересно, — не унималась женщина. — Ты стал брать взятки со своих студентов или сдаешь помещение операционной сексуальным извращенцам и некрофилам?

— Считай, что угадала, — нехотя кивнул патологоанатом.

— Давай лучше выпьем.

— За что?

— Да хотя бы за то, что мы пока еще здесь, а не там, — и он кивнул в сторону холодильной камеры.

— А у тебя нет тоста повеселее?

— Какова жизнь, таковы и тосты…

— Между прочим, Платоша, — снова заговорила женщина, когда с шампанским было покончено и патологоанатом, пересев на диван, принялся ее раздевать. — Мне вот что стало интересно — если бы со мной, не дай Бог, что случилось и тебе бы пришлось вскрывать мой труп, то как бы ты это делал — так же, как всегда, равнодушно или же ты что-нибудь при этом бы испытывал?

— Не знаю, — на секунду отрываясь от ее обнаженных тяжелых грудей, пожал плечами Платон. — Обычно я испытываю только профессиональный интерес…

— Значит, ты меня совсем не любишь?

— Ты сделала этот вывод из равнодушия, которое я, возможно, буду испытывать к твоему трупу? Но ведь я же тебе говорил — разница между жизнью и смертью заключена в той неуловимой искре, которая исчезает…

— Да ладно тебе, лучше помолчи, — с досадой прервала Грета, притягивая любовника к себе и властно целуя в губы.

Вскоре с раздеванием было покончено, и худое тело патологоанатома оказалось заключено между толстых бедер его возлюбленной, чем-то неуловимо напоминая сосиску в тесте. Стоило ему совершить несколько мощных и властных толчков, как Грета вздрогнула, заерзала и застонала.

— Э, нет, — тут же застыв над ней, требовательно заявил Платон. — Лежи спокойно, не двигайся и не стони!

— Может, еще и не дышать? — язвительно спросила женщина, открывая глаза. — Да если бы я всегда вела себя подобным образом, то никогда бы не стала вдовой!

На следующий день Вадим нехотя отправился на работу, так и не решив окончательно, как ему вести себя при встрече с шефом. Хорошо бы, если бы его в этот день не оказалось на месте!

Однако чем ближе он подъезжал, тем больше заводился. А вдруг жена его обманула и шеф добился, чего хотел? От этой мысли Вадим свирепел и стискивал кулаки.

В своем знаменитом философском трактате «Этика», написанном по образцу математических трактатов сухим и скучным стилем, Бенедикт Спиноза обронил совершенно удивительную, резко выделявшуюся из всего остального, фразу: «Ревность возникает тогда, когда любящий представляет себе предмет своей любви на фоне срамных частей и извержений своего счастливого соперника». Вот и Вадим, представляя себе нечто подобное, свирепел от безумной и дикой злобы. Да этого гада Выжляева за то, что он посмел осквернить своим гнусным членом его нежную и целомудренную женушку, убить мало!

Однако последняя мысль несколько расхолодила Вадима. Он слишком хорошо знал своего шефа, поэтому прекрасно понимал — убив его, ему даже не придется рассчитывать на снисхождение суда и сравнительно небольшой срок, ввиду несомненного состояния «аффекта». Никакого суда не будет, более того — у него нет никаких шансов дождаться приезда милиции и собственного ареста, поскольку подельники Бориса немедленно рассчитаются с ним самым жестоким образом.

И все же надо же что-то предпринимать, ведь не может же он делать вид, что ничего не случилось! Задыхаясь от быстрой ходьбы, Вадим сбежал по лестнице и сразу же направился в кабинет Выжляева. Резко распахнув дверь, он ворвался внутрь и подбежал к столу.

— Ты почему не стучишься? — надменно спросил Борис, отрывая взгляд от папки с документами.

— Я увольняюсь! — выдохнул Вадим первое, что пришло ему в голову.

— Ну и скатертью дорога! Иди к бухгалтеру за расчетом и не вздумай хлопнуть за собой дверью.

От этого высокомерно-презрительного тона у Вадима голова пошла кругом и он окончательно потерял самообладание.

— Как ты посмел, сволочь! — неожиданно для самого себя рявкнул он, яростно стукнув обоими кулаками по столу прямо перед носом у своего врага. — Да