Дремлющая жизнь - Рут Ренделл

Вексфорд стоял, совершенно ошеломленный. Дора отвернулась, чтобы скрыть от него выступившие слезы. Когда он в последний раз видел жену плачущей? Наверное, лет пятнадцать назад, на похоронах ее отца. Что-то везет ему сегодня на плачущих женщин. Правда, в этом случае требовались как раз не сандвичи и кофе, а объятия. Но вместо этого он проговорил:

– Знаешь, Дора, я часто думаю, что, если бы ты до сих пор была не замужем, а я оставался бы холостяком, я немедленно предложил бы тебе руку и сердце.

– Ах, мистер Вексфорд! – несмело улыбнулась она. – Это так неожиданно с вашей стороны. Я должна подумать.

– Нет! Ни за что! Извините, сударыня, но мы немедленно отправляемся отмечать нашу помолвку. – Он погладил ее по плечу. – Все, собирайся и уходим. Сначала где-нибудь поужинаем, а потом – в кино. И молчок! Удерем потихонечку от всех этих дрязг.

– Нет, Редж.

– Да.

И они отправились в «Оливу и голубку». Дора так и осталась в своем старом ситцевом платье, а Вексфорд – в той самой одежде, в которой вместе с мальчиками искал водяную крысу. Потом они смотрели фильм, в котором никто никого не убивал, никто ни на ком не женился, не было никаких трудных детей и внуков. Герои фильма жили в Париже и сутками напролет занимались любовью.

Домой вернулись лишь полдвенадцатого. Когда они вошли в дом, их уже поджидала Сильвия. Вексфорду показалось, что они с Дорой – юные любовники, а Сильвия – строгая мамаша. Жаль только, что дочь не поинтересовалась строгим тоном, где они пропадали и почему так поздно вернулись, тогда эффект был бы полным.

– Папа, тебе звонил начальник полиции.

– Во сколько? – спросил Вексфорд.

– В восемь, а потом еще раз в десять.

– Сейчас уже слишком поздно перезванивать. Придется подождать до утра.

Чарльз Гризвольд не только имел одинаковые с генералом де Голлем инициалы, но и был чем-то на него похож. Он жил в бывшем фермерском доме в деревне Миллертон, или, как называл ее про себя Вексфорд, – Миллерто́н-ле-Дёз-Эглиз[11]. Инспектор Вексфорд далеко не был фаворитом Гризвольда. Тот считал офицера излишне эксцентричным, а его методы работы – той самой «интуицией», по определению Бердена, свойственной женщинам.

– Надеюсь, вы вчера хорошо провели время? – сварливо спросил начальник полиции, когда Вексфорд лично явился к нему домой, в Хайтриз-фарм, в 9.30 утра в субботу.

– Мы с женой выходили прогуляться, сэр, – кротко ответил инспектор.

Не то чтобы Гризвольд думал, что полицейские не должны жениться, он и сам был вроде как женат, но давным-давно поставил жену на подобающее место. Хотя злые языки утверждали, что на самом деле между ними все разладилось десятилетия назад. Короче говоря, для него было немыслимо, чтобы какая-нибудь женщина претендовала на внимание в ущерб делу. Он ничего не ответил Вексфорду, лишь наморщил свой высокий лоб.

– Я вызвал вас для того, чтобы сообщить, что вам выдали ордер на обыск. Но бумага находится в руках кенбурнских полицейских. Суперинтендант Риттифер собирается завтра утром обыскать дом этой Фарринер и сообщил мне, что только из любезности позволит вам сопровождать его.

Как же так? Ведь это его расследование! Комфри убили на участке, который находился в ведении Вексфорда. Ну почему, почему Говард именно сейчас отправился в свое дурацкое путешествие на Тенерифе? Вслух же он только сказал:

– Почему не сегодня?

– Да потому, что я уверен: эта треклятая тетка завтра вернется домой, как и обещала соседям!

– Она не вернется, сэр. Роза Фарринер и Рода Комфри – одно и то же лицо.

– Риттифер тоже так думает. Я же могу сказать, что, если бы это зависело от меня, вы никогда не получили бы ордер. Знаю я вас, Вексфорд, ваши расследования наполовину основаны на всяких «предчувствиях» и «интуитивных находках», черт бы вас побрал.

– Только не в этот раз, сэр. Одна из соседок уверенно опознала Роду по фотографии. К тому же так называемая Роза одного возраста с убитой и пропала из поля зрения сразу после убийства. Несколько месяцев назад она, как и Рода, жаловалась на боли в животе и подозревала у себя аппендицит. Кроме того…

– Хорошо, Редж, – произнес начальник полиции самым примирительным тоном, на который только был способен. – Но все же я не скажу, что вам виднее, по той простой причине, что так не думаю.