Леола, где ты? - Картер Браун

Когда я вернулся в гостиную, Вилли, закрыв глаза, лежала на кушетке. Она вытянулась во весь рост, и ее одежда валялась на полу. Очевидно, так на нее подействовала жара. Если уж она расслаблялась, то расслаблялась полностью и с удовольствием...

— “Ненавижу тебя! — процитировал я ее недавние высказывания громко и четко. — Когда я утром смотрела на тебя, ты храпел, как хряк! Взяла такси, еду к Виктору Эймори. Он отменный мужчина, хоть и горький пьяница, я ему нужна. Прощай!"

Правое веко Вилли чуть дернулось, приоткрыв глаз, потом вновь опустилось.

— Так какого же она черта развалилась на моей кушетке и в... — Я раздраженно щелкнул пальцами. — Невидимом... — Снова щелчок пальцами. — Вспомнил — женском белье!

Она хихикнула и тут же поперхнулась, пытаясь подавить смешок. Правый глаз широко открылся и опасливо глянул на меня.

— Ты ведь не сердишься на меня, Рик?

— Да уж нет, — сменив гнев на милость, пробурчал я. — И кстати, я не возвращался к этой старой бабе Бентон.

— Я была так зла на тебя! — пропустили надутые губки. — Я была, конечно, очень непослушной.., но я не верю тебе.

— А как насчет Эймори? — парировал я. — Он все еще нуждается в тебе?

— О, эта свинья! — Она рывком села; ее глаза сверкали. — Когда поздним утром я пришла в большой дом...

— Держу пари, таксисту пришлось долго искать его, — с усмешкой перебил я.

— Почему? — Вилли тупо смотрела на меня. — Я сказала адрес...

— Так ты... — Ужасное подозрение зародилось в моем мозгу. — Ты, случаем, не помнишь, сколько нащелкал счетчик?

— Конечно, — с готовностью кивнула она. — Я посмотрела. Три доллара и пятьдесят центов... А в чем дело?

— Я только что узнал, как наискорейшим образом стать в Беверли-Хиллз бедным!.. — прорычал я. — Так что ты говорила?

— Когда я пришла, сучка Бентон открыла дверь и даже не удивилась. Она только мерзко засмеялась и сказала, что Виктор завтракает. Он выглядел ужасно, хлебал апельсиновый сок, а увидел меня — сразу ожил. А дрянь Бентон стояла тут же с насмешкой на своей гад кой физиономии. Потом он сказал, что у него свободный день и он покажет мне все чудеса Лос-Анджелеса. Виктор оделся, и мы прикатили прямо в этот ужасный маленький бар. Он засел там за выпивкой и пил, пока не отключился. — Вилли с омерзением передернула плечами. — Тогда я поняла, что сделала страшную ошибку — я ему вовсе ни к чему. Он как малое дитя, ему нужна только бутылка! Я и подумала, лучше уж я вернусь сюда, заберу туалеты и уберусь в Канны. Потому что ты больше не захочешь меня видеть...

Она умоляюще склонилась ко мне, и тяжелая грудь заколыхалась. Протянув руки, я придержал ее ладонями.

— Конечно, — провозгласила она патетически. — Ты меня больше не хочешь, мой дорогой и очень прекрасный Рик, да?

— Нет, — столь же патетически ответил я. — Твое белье, безусловно, уже высохло — можешь паковаться прямо сейчас...

Вилли недоверчиво уставилась на меня, челюсть ее отвисла. Глубокий вздох вырвался из ее волнующей груди, и я невольно залюбовался розовыми бутончиками сосков.

— Merde! — Отчаянным прыжком блондинка буквально взвилась с кушетки; ее руки, словно разъяренный вихрь, забарабанили кулачками в мою грудь.

— Свинья! Животное! Бык! — вопила она. Вилли на секунду запнулась, пытаясь подобрать слова поязвительнее. И подобрала-таки!

— Гном! — завизжала она торжествующе.

— Гном? — Я искренне расхохотался.

— Да иди ты в ..! — Вилли хлопнула себя по лбу и выпрямилась с трагическим выражением лица. — Разве я не права?

— Полагаю, это зависит от того, чего ты хочешь, — любезно ответил я. — Я не настолько ополоумел, чтобы выяснять, зачем кому-то понадобился гном? Маленький седой гном в жилетке?

— Ага! — Она снова набросилась на меня с кулаками. — Нет! Не гном, а.., а гомосек!

— Ты, кажется, все еще пытаешься оскорбить меня? — добродушно заметил я.

— Ты гомосек! — Провокационная, издевательская усмешка на ее лице была прямо-таки великолепна. — Я видела их на пляже в Каннах. Они надевают трусики от бикини — все в цветочках — и говорят женскими голосами. Уверена, что когда ты спишь сам с собой, тоже надеваешь женскую ночную рубашку. — Она хрипло захохотала. — Совсем прозрачненькую и славного детски-розового цвета! Поведай мне, Рики-тики, где твой возлюбленный! Тот, кто собирается занять мое место, когда...

Я резко развернул ее, крепко схватил за плечи и, удерживая в согнутом положении, дотащил до бара. Край стойки пришелся ей как раз чуть пониже пупка. Прижав ее к полированной деревянной поверхности стойки, так что прекрасная грудь оказалась безжалостно сплющенной, я обхватил лодыжки и вздернул их.

Верхняя половина тела соскользнула и скрылась за баром, оставив на виду соблазнительные ягодицы. Возникло непреодолимое желание отшлепать их. Я высоко поднял руку и размахнулся. Раздался резкий, подобный выстрелу, хлопок. Ее правая ягодица затрепетала, а мою ладонь начало покалывать, словно иголками. Вилли издала утробный крик боли и страха. Я продолжал обрабатывать ее ягодицы до тех пор, пока моя рука окончательно не заболела, а по всему заду девицы пошли багровые пятна.

К тому времени мой шомпол возбужденно отвердел, и я подумал: “А почему бы и нет? Это позволит достойно завершить дело”. Все еще удерживая ее в подвешенном положении, я проделал все необходимые подготовительные к дальнейшим действиям операции, что в целом заняло не более двух секунд. Я произвел небольшие маневры, и теперь передо мной — как раз на уровне шомпола — появились доступные сексуальные прелести. Подав свои бедра вперед, я прицельно вколотил шомпол, куда следовало. Он, на удивление, вошел легко. Вилли взвизгнула; ее тело напряглось...

Я буквально вламывался в нее снова и снова, удерживая извивавшееся тело все в том же нелепом положении и нисколько не заботясь о том, велика ли причиняемая ей боль. По-видимому, это было достаточно больно: почти все время Вилли кричала. Только ближе к концу, когда я подобрался к последнему этапу и старый выдержанный сок любви был готов к извержению, она перестала всхлипывать... Когда все кончилось, я резко отодвинулся и вытащил Вилли из-за стойки бара.

Цвет лица девушки почти не отличался от красок ее ягодиц. Вилли смотрела на меня со слезами бессильной ярости на глазах; ее губы что-то беззвучно шептали...

— Если ты собираешься оставаться здесь, — миролюбиво проворчал я, — то не буду возражать против гнома, но не потерплю брехню о гомосеке.