Тринадцать лет тишины - Нина Лорен

– Лэйни!

Уродское ударение на втором слоге имени. По крайней мере, она не назвала меня «Эллой», хотя, сдается мне, протяжный слог подразумевает и это второе имя; журналистка будто пустила в ход какой‑то секретный шифр, известный только нам с нею. Ну, ты поняла, короче.

– Лэйни, вы считаете, что похитителем выступил тот же человек, который держал вас в плену? Что вы почувствовали, узнав об этом новом похищении?

Все седативные препараты на свете были бы бессильны меня унять. Я уже понимаю, что дело скатывается к полной катастрофе, но уже ничего не могу с этим поделать: как пассажир в мчащейся машине, которую занесло на смертельно опасном, залитом дождем шоссе, сейчас я – лишь пассивный наблюдатель, не способный ничего изменить, и любые жалкие потуги повлиять на исход только усугубят ситуацию.

Что, впрочем, не мешает мне пытаться.

Где‑то на периферии моего зрения Жаклин напряженно расправляет плечи; ее позвоночник прямой, как стрела. Том Шоу шумно выдыхает, подобно быку, готовому броситься на матадора, а Шон отлипает от стены и начинает пробиваться ближе ко мне.

– Не могу вам сказать, – слышу я свой голос. – И, если честно, не думаю, что это имеет значение.

В шевелящейся толпе нарастает гул недовольства, и мое сердце начинает гулко биться о грудину.

– Хотите сказать, вам это безразлично? – спрашивает красногубая журналистка. Ее нарисованная бровь выгибается дугой. Позади нее фотограф неустанно щелкает затвором, опять и опять, и с каждым щелчком я вязну все глубже. В последний раз я чувствовала себя такой же ранимой, уязвимой и беззащитной, когда лежала на холодном металлическом столе с ногами в упорах, а седовласая докторша с любопытством вглядывалась в пространство меж моих тринадцатилетних бедер.

– Я хочу сказать… – Мой голос поднимается, делаясь все выше и тоньше. Потом он с треском лопается, забивая горло острыми осколками. – Я начинаю кое-что вспоминать. Ужасно много всякого…

Я тянусь к поясу юбки за своей спиной. Голова отказывается соображать, но согретый моим телом нож берет это на себя: он прыгает мне в руку и щелкает, раскрываясь.

– И когда я найду этого подонка, я собираюсь сделать ему больно множеством способов, о каких он еще не догадывается.

Лезвие моего ножа сверкает под вспышками фотокамер.

А я ни о чем не жалею.

Глава четырнадцатая

Шон вбегает на узкий подиум, физически отгораживая меня от журналистов. Громко и властно выкрикивает какие‑то распоряжения, что‑то очевидное: здесь мы закончили, не на что смотреть, теперь попрошу всех разойтись, соблюдая спокойствие. Лишь затем он встает вполоборота и ловит меня за запястье… просто обалдеть, что за силища. Я, конечно, подозревала в Шоне грубую физическую силу, но стоит моему запястью угодить в эти тиски, и быстро выясняется, что я даже понятия не имела, насколько на самом деле он силен. Хватка Шона сокрушительна и безжалостна; он выкручивает мне руку, пока я не оказываюсь вот на столечко от того, чтобы взвыть от боли. Пальцы разжимаются сами, и мой нож стучит об пол.

Покончив с этим, Шон так и не выпускает мое запястье, увлекая за собой – вниз с подиума и скоренько назад, за дверь комнаты ожидания. После всех фотовспышек желтоватое свечение одинокой лампочки под потолком представляется мне кромешной тьмой. Я хлопаю глазами, пытаясь вернуть себе способность что‑то видеть, и – словно кто‑то щелкнул выключателем – мир вокруг возвращается к своему обычному состоянию. Только сейчас до меня начинает доходить, что же такое я натворила. О подобных дурацких выходках люди болтают на улице, их обсуждают в выпусках теленовостей. Лично я определенно не смогла бы устроить что‑то подобное. Да ни за что.

На лице Шона – маска холодной ярости, при виде которой у меня леденеет нутро. У него такой вид, будто он готов влепить мне пощечину, и от осознания того, что я вполне ее заслужила, ничуть не легче.

– Что это было, черт возьми? О чем ты только думала?

Я перестаю дышать.

– Ты вообще в своем уме? Ты понимаешь, что я доверился тебе… что многие доверились, Шоу доверились… а ты все пустила под откос?

– Понимаю, – тихо говорю я. Накрываю его ладонь своей, но от этого жеста Шон, кажется, лишь свирепеет. Он отбрасывает мою руку с излишней агрессией, и я, на миг потеряв баланс, отскакиваю назад. – И каждое слово – правда.

В отчаянии Шон трет лицо обеими руками.

– Господи, – выдыхает он. – Лэйн…

– Ты должен быть счастлив, – говорю я, уже не в силах сдержать горечь в голосе. – По крайней мере, мы доказали, что все это время ты был прав. Мне все‑таки не наплевать.

Шон стоит не двигаясь, и его молчание несколько пугает меня.

– Отрадно слышать, – говорит он, наконец взяв себя в руки. – Прямо сейчас это знание приносит страшно много пользы.

Жаклин и Том вбегают в дверь и замирают, два смутных силуэта на периферии моего зрения. Том Шоу кипит от ярости; Жаклин кажется какой‑то потускневшей, практически несуществующей.

– Я подумаю, какие шаги стоит теперь предпринять. Мы постараемся исправить нанесенный урон, – обещает Шон Тому, склонив перед ним голову. Мне больно видеть, как он унижается перед этим богатым засранцем – и все из-за меня. – Что‑нибудь наверняка можно будет придумать.

– Все в порядке, – отвечает ему Жаклин. – Лэйни…

«Разве не этого вы от меня хотели?!» – вертится у меня на языке. Если сейчас рассказать Шону правду, это, вероятно, спасло бы мою тощую задницу, но я не могу заставить себя предать эту женщину. Лучше будет принять все его негодование на себя.

Жаклин встречает мой взгляд, и уголки ее губ слегка приподнимаются.

– Я все понимаю. Бог свидетель, пару раз мне и самой хотелось сказать то же самое.

В ее глазах я ясно читаю: «Спасибо».

И следую за Шоном на выход – без лишних слов и препирательств. К счастью, на парковке за полицейским участком уже никого: ни журналистов, ни их фургонов.

– Можно мне получить назад свой нож?

– Да ты издеваешься, что ли?

Нет, вообще‑то. Не то чтобы я надеялась, будто Шон действительно вернет мне нож, но остро чувствовала, что должна что‑то сказать.

– Мне жаль.

Подумав, что ослышалась, я поднимаю глаза.

– Прости, что втянул тебя в такую затею. Это вовсе не значит, что я не злюсь, но, раз уж на то пошло, мне с самого начала не стоило разрешать тебе в этом участвовать.

Я была готова к тому, что на меня накричат,