Искатель, 2004 №3 - Станислав Васильевич Родионов

Что при мне? Главное, оружие и удостоверение целы. На месте и деньги. Ну да, не ограбление. Меня лишь вывели из дела, точнее, вывели из конкретного эпизода.

Потери были: телефон расколот вдоль и поперек. Куртка разодрана — только вдоль. На брюки, вымазанные еловой смолой, чего только не налипло: стружки, еловые иголки, пух… Что на лице, я не видел.

Надо было сориентироваться в пространстве. По редкому машинному гулу я определил, что трасса пролегает недалеко, в километре. Буре проломный был дальше, километрах в пяти. Сориентироваться во времени оказалось проще, поскольку часы даже не треснули — двадцать минут четвертого.

Мне оставалось поразмышлять, что я и сделал. На «мокруху» эти контрабандисты не пошли. Меня отстранили, домовину выбросили, номер на лесовозе заменят, водителя спрячут.

Я огляделся. Крошечная полянка. Нет, теперь это не полянка, а место происшествия. Домовина — вещественное доказательство. На траве отпечатки сапог и, главное, следы протекторов лесовоза. Все это надо приметить и замаскировать от случайных людей. Впрочем, за домовиной могли вернуться.

Легко сказать — приметить. Чем? Ветками… Моим ослабевшим рукам кусты не поддавались. Ольха хорошо ломается, а тут поросль березняка, гибкого и упрямого, как из резины. Пальцы не слушались, ноги подгибались. Все мускулы болели, словно ловкая хозяйка отбила их деревянным молотком для жарки. Главное, голова. Та же самая ловкая хозяйка ритмично постукивала в затылок своим молотком. И тогда кровь больно и послушно ударяла в виски.

Кое-как закидав долбленку, я направился к шоссе…

Оно влажно блестело от севшей предутренней росы. Можно было идти по нему, можно было дождаться случайной машины. Но в таком диком виде… И не было уверенности, что, спохватившись, бандиты не вернутся к домовине и не станут искать меня, единственного свидетеля.

Я свернул в лес. Да так и короче…

Оно бы короче, если бы дорожка была накатана. Еловые лапы, ямы, непродираемые кусты, бугры с колючим кустарником, хворостяные навалы, какие-то сухие кочки…

В могучем ельнике оказалась тропинка, совпавшая с моим направлением. Идти стало легче и, главное, быстрее. Тропинка нахоженная, твердая. Я шагал, насколько позволяла боль в голове. Шагал, пока не почудился стук за спиной. Вроде бы за мной скакали на осторожной лошади, вернее, на лошадке. Я остановился…

Два скраденных удара копытцем… Вот и третий… Четвертый у меня под ногами.

Зеленые еловые шишки падали с высоты на утоптанный грунт…

Лес полон чудес.

Шишки, кочки… Смотришь в кино на зарубежных агентов, на очередного «агента ноль-ноль семь», и душа ликует. Какие шишки? Лимузины, изящные, как дамы, и дамы, изящные, как лимузины. Пачки долларов толстые, как гамбургеры. Ботинки лакированные — пушинке не сесть, пистолеты никелированные — мухе не пролететь. Офисы свободные, кофе пей сколько влезет…

То ли тропинка кончилась, то ли я упустил ее… Передо мной лежала небольшая и правильно-округлая полянка без единого кустика. Я шагнул торопливо…

Под ногой чавкнуло с аппетитом, и не под ногой, а подо мной — я провалился в болото по пояс. Открытая вода просматривалась хорошо, потому что в лунном свете чернела тонированным стеклом. Эта же заросла мелкой ряской и казалась ровненькой жидко-зеленой плоскостью. Я вылез и отряхнулся, как шелудивый пес. Отряхнуться-то отряхнулся, но один ботинок остался там, в болоте. И не достать, если верхнюю часть тела хочешь оставить сухой.

Я ковылял по лесу со скоростью парализованной черепахи. Кровь стучит, голова болит, брюки мокрые, в карманах куртки жидкая болотная грязь…

Уже рассвело. По моим прикидкам, до поселка остался один взгорок. И я увидел, что в лесу не все так жутко…

Меж желтых, словно усыпанных лимонами деревьев лежал туман, высоко и полупрочно, как снег, заваливший деревья до макушек. Рассекая, прошел сквозь него — на плоском взгорке лежал Бурепроломный.

Поселок еще спал, но где-то уже мычала корова и грели мотор автомобиля. У меня не было другого пути, кроме как к участковому. Я поковылял.

Наверное, потому, что ковылял, а не шел. Идти можно по прямой, ковыляется же вкривь и вкось. Или виноват туман, который сполз с леса и накрыл поселок?

Я оказался у голубого домика и неуверенно постучал в окно.

34

Дверь открыли по-деревенски, не спрашивая. Люба смотрела на меня, тоже ничего не спрашивая, потому что не узнавала. Потом ойкнула, схватила за рукав и вдернула в дом, словно за мной гнались. Я поморщился от боли.

— Это Митька, да? — всполошилась Люба.

— Почему именно Митька?

— Он хам по жизни.

Всполошилась она… Забегала по своему маленькому домику: раздевала меня, грела воду, звякала тазами, что-то нашептывая…

— Игорь, надо к врачу.

— Не надо.

— В поселке есть медпункт, но еще закрыт.

— Перевяжи сама.

Она это сделала ловко, почти не касаясь не только раны, но и головы. Имела опыт ухода за больными. Облачила в просторный мужской, видимо, отцовский халат. Уложила на кушетку и дала чуть ли не литровую кружку горячего кофе.

— Люба, удивлена моим появлением?

— Нет.

— Почему же?

— Если я чего-то хочу, оно приходит…

Надо было спросить, откуда у нее такая волшебная сила и почему она хотела, чтобы я пришел. Тем более что не остыла моя злость из-за ее выходки с замужеством. Но меня обволокло тепло. От кушетки и пледа. Голова кружилась то ли от удара, то ли от обилия цветов, то ли от литра кофе… Нет, от другого: оттого, что выжил. Могли ведь пристукнуть и этот долбаный гроб зарыть в лесу с концами. Впрочем, голову мог кружить мельтешивший халат Любы. Обычно просторная одежда фигуру нивелирует — этот же халат крепкое девичье тело остатнил, в смысле, сделал статным. Но цвет будировал, в смысле, будоражил.

— Как самовар, — заметил я.

— Что ты понимаешь… Халат цвета фантазийной бронзы.

Теперь Люба всучила мне кружку горячего молока. Пар валил, а запах не молока. Видимо, от мокрой Любиной прически: волосы лежали, как шапочка из каштановой глины. Люба мой интерес к запаху усекла.

— По утрам моюсь настоем плюща и хвоща.

— Зачем?

— Хочется обладать итальянской элегантностью или утонченностью востока.

— А эти… помады?

— На косметику для звезд Голливуда у меня средств нет.

Я лежал на кушетке, устланной бумажными листками и листочками. Исписанными тонкими косыми буквами, словно на них отпечаталась кривая сетка. Один я выудил из-под себя.

Под ядовитым хамским шепотом,

Под вечной пошлостью житья

Не стану человеком-роботом

И не отрину собственного я.

Люба заметила мой интерес и ждала,