Убить Сталина - Евгений Сухов

Сигареты были слабенькие — никакого удовольствия. Даже глотку не дерут. Чего не хватало в разведшколе, так это русских папирос. То немногое, что было завезено в школу, было тотчас раскуплено и выкурено, и теперь приходилось довольствоваться немецким табаком, который не шел ни в какое сравнение с «Беломорканалом». Возможно, что немецкий табак был приготовлен по последней щадящей технологии с минимальным количеством никотина, но удовольствие от него нулевое. А потом, с чего бы немцам жалеть русские легкие?

Такая, казалось бы, пустяковая мелочь раздражала. А может, таким образом они делают им прививку к новому режиму? Если это так, то фрицы совершают большую ошибку, для русской души нет ничего более приятного, чем рвущий глотку самосад.

Разведшкола была устроена по образцу советской военной части, правда, с присущей немцам педантичностью, — ни в одной, даже самой образцовой части не увидишь столь аккуратно стриженных газонов и так тщательно выложенной брусчатки. Трудно даже поверить, что подобный порядок создавался руками русских, столь привыкших к анархизму. Ведь в каждом из них изначально заложен хаос, даже окурки они швыряли мимо урны вне зависимости от ее размеров. А попробуй не попасть в урну в немецкой школе, так тотчас будешь оштрафован. Лишиться пятидесяти марок из-за собственного разгильдяйства — весьма существенный удар по бюджету.

Курсанты разведшколы ходили по территории в советской форме, привычно отдавая друг другу честь, а у самого штаба (немцы пошли и на это) развевалось красное полотнище. Где-то в одном из корпусов, примыкавших к штабу, раздавалась задушевная «Землянка», и, похоже, слова песни никого не смущали. Поют себе русские, ну и ладно! Странно было другое, что при всей нелюбви немцев ко всему русскому русские песни им нравились. Порой некоторые из них, спешащие по двору, приостанавливаясь, не без интереса вслушиваясь в чужую речь.

На первый взгляд — обыкновенная советская часть, но вот стоило приподнять голову, как за высокими заборами просматривались смотровые вышки, на которых, зорко глядя на территорию русских, несли службу солдаты СС. Нечего было и думать о том, чтобы преодолеть четырехметровую стену, крепко опутанную колючей проволокой, — стрелять будут без предупреждения. По существу, жизнь в разведшколе мало чем отличалась от жизни обычной воинской части где-нибудь на территории Советского Союза. А деньги, что ежемесячно выдавались командованием, можно было потратить только в части, куда, кроме продуктов, привозили еще и проституток для поднятия душевного тонуса.

Однако хотелось большего.

Но командование подобную инициативу пресекало в корне. Так, например, месяц назад двое курсантов отстали от строя и, пренебрегая строжайшим запретом не вступать в контакты с местным населением, весьма неплохо провели время в соседней деревушке в обществе двух веселых солдаток.

Из разведшколы их отчислили на следующий день, предварительно прочитав перед строем приказ о нарушении воинской дисциплины. Сорвав погоны, гуляк посадили в грузовик и отправили в штрафной лагерь.

Таврин осмотрелся. У туалета, вооружившись совком и метлой, наводил порядок хохол по кличке Дрын. Учеба у него не пошла, и парня использовали на подсобной работе, но по тому, с каким вдохновением он орудовал своими нехитрыми инструментами, было понятно, что нюхать дерьмо для него куда более предпочтительно, чем сидеть за партой и постигать мудреные шпионские науки.

Следует отдать должное немцам (нация весьма рациональная) — умеешь учиться, так делай карьеру, повышай квалификацию, а если глуп, так убирай дерьмо за другими!

Докурив, Таврин швырнул окурок в мусорный бак и направился в учебный корпус.

Руководителем диверсионно-разведывательной школы был прибалтийский немец Редлих Роман Николаевич. Поговаривали, что ближайшим его другом был Альфред Розенберг, рейхсминистр по делам оккупированных восточных территорий и один из авторов теории, обосновывавшей истребление славян как низшей расы. Немецкий язык был для Редлиха таким же родным, как и русский. К своему делу он относился творчески, постоянно выдумывая какие-то проверки, чем держал в напряжении всех курсантов школы.

Интересно, что он выдумает на этот раз?

К своему удивлению, в учебном классе Таврин увидел только одного курсанта — Тараса Мартынюка, с которым у него с первых же дней пребывания в разведшколе не сложились отношения. То, что эта встреча была не случайной, он понял, когда в комнату вошел Редлих. Смерив долгим взглядом вытянувшихся курсантов, начальник школы великодушно разрешил:

— Садитесь! Кроме диверсионного дела и правильного поведения в тылу русских, вы должны уметь допрашивать. И от того, как вы будете вести свой допрос, зависит многое. И достоверность информации, и, что немаловажно, как быстро допрашиваемый сломается и начнет давать правдивые, исчерпывающие ответы. Вы меня понимаете?

— Так точно, господин оберштурмбаннфюрер!

— Итак, сейчас мы проведем занятие по тактике и стратегии допроса. Мы будем вести запись, после чего сделаем выводы. Вам все понятно?

При всей его немецкой педантичности, Редлиху следовало отдать должное — в нем было немало от русского, а потому он не цедил слова сквозь зубы при разговоре со славянами и относился к курсантам уважительно, насколько позволяла его должность.

— Понятно, господин оберштурмбаннфюрер.

— Сегодня допрос ведет Мартынюк, — посмотрел он на Тараса.

По губам Мартынюка скользнула победная улыбка.

— Рассаживайтесь.

Комната скромная, казенная обстановка. Стол стоял у окна — с тем расчетом, чтобы улавливать малейшее изменение мимики допрашиваемого. С правой стороны была установлена лампа, которую можно использовать во время допросов, — приподнял чуток колпак, и свет бьет в глаза допрашиваемого. Намеренно созданные неудобства арестанту придется преодолевать за счет внутренних ресурсов, что, в свою очередь, позволяет разбалансировать его нервную систему и эффективно вести допрос. И никуда он не денется!