Общак - Деннис Лихэйн

— Все мы умрем.

— Простите? — не понял Боб.

— Все без исключения, — сказал Човка. — Мы умрем. Есть много способов, как это сделать. Анвар, ты знал своего деда?

Анвар одним махом осушил полбутылки «Стеллы».

— Нет. Он давно умер.

— Боб, — спросил Човка, — а твой дед еще жив? Хотя бы один?

— Нет, сэр.

— Но они прожили долгую жизнь?

— Один умер, когда ему было под сорок, — сказал Боб. — Второй дожил до шестидесяти.

— И все-таки они жили на этой земле. Трахались, боролись, делали детей. Они считали, что их день — самый главный день, последнее слово за ними. А потом они умерли. Потому что мы смертны. — Он снова пригубил свой напиток и повторил нежным шепотом: — Мы умрем. Но пока-то живем? — Он развернулся на стуле и протянул стакан Анвару. — Слушай, ты должен попробовать этот сумасшедший виски.

Он хлопнул Анвара по спине. Засмеялся.

Анвар сделал глоток. Отдал стакан обратно.

— Ничего.

— Ничего, — передразнил Човка. — Ни черта ты, Анвар, не смыслишь в тонких вещах. В этом твоя проблема. Пей уж свое пиво. — Човка сам допил свой бокал, сверля взглядом Кузена Марва. Потом перевел взгляд на Боба. — А ты, Боб, знаешь толк в тонких вещах.

— Спасибо, сэр.

— Мне кажется, ты смыслишь гораздо больше, чем показываешь.

Боб ничего не ответил.

— Общак сольют вам, — сказал Човка.

— Сегодня? — спросил Кузен Марв.

Човка покачал головой.

Они ждали продолжения.

— Супербоул, — сказал Човка.

И они с Анваром отодвинулись от стойки. Забрали свои сигареты и зажигалки. Прошли через бар и вышли за дверь.

Боб с Кузеном Марвом остались стоять, у Боба снова так закружилась голова, что он не удивился бы, очнувшись минут через десять на полу и не зная, как там оказался. Комната не то чтобы вертелась, но как-то пульсировала: свет тускнел и разгорался, тускнел и разгорался.

— Ты заметил, — сказал Марв, — что он ни разу не обратился ко мне прямо, ни с вопросом, ни с замечанием? А единственный раз, когда посмотрел, то посмотрел так, будто я клочок туалетной бумаги, прилипший к его заднице, который придется теперь отдирать.

— Я ничего такого не заметил.

— Ты ничего такого не заметил, потому что всю дорогу лебезил перед ним. «Вот ваш мятный джулеп, масса, простите, что он не похож на тот коньяк восемнадцатилетней, на хрен, выдержки, которым я потчевал вас, когда вы в последний раз навещали своих рабов на плантациях». Ты что, блин, издеваешься надо мной? Да он пришить меня хочет!

— Нет, ничего подобного. Не пори ерунду.

— Я говорю как есть. Он считает, что я и покойник Рарди…

— Рарди не покойник.

— Неужели? А ты его видел? — Марв указал на дверь, перейдя на шепот с присвистом. — Эти вонючие чеченцы считают, что мы с Рарди сговорились с тем Одноруким Покойником. А ты, как ему кажется, либо слишком глупый, либо слишком, не знаю, хороший, чтобы его грабить. Но мне он подписал смертный приговор.

— Если он думает, что это ты забрал его пять тысяч, откуда тогда взялись эти пять кусков в мешке?

— Чего?

— Те парни, которые к нам вломились, украли пять кусков. Пять кусков было в мешке… — он обернулся на бильярдный стол, убеждаясь, что завсегдатаи все еще там, — с рукой. Значит, он нашел свои деньги у того парня и прислал их обратно к нам.

— Ну?

— И значит, с чего бы ему думать, что деньги украл ты, если он отправил их нам, а мы только что вернули их ему?

— Может, он думает, что я в сговоре с теми парнями и они держали бабки у себя, а я дожидался, пока все не поутихнет. Но даже если он так не думает, теперь у него в голове засело, что я кусок дерьма. Что мне нельзя доверять. А парни вроде него не задаются вопросом, насколько обоснованны их подозрения. В один прекрасный день они просто решают, что ты блоха и что нынче как раз День истребления блох.

— Ты сам-то слышишь, что ты, на хрен, несешь?

Лицо Марва было покрыто бисеринками пота.

— Они собираются слить сюда все, что заработают в воскресенье на Супербоуле. А потом они грабанут нас и либо застрелят, либо оставят жить до тех пор, пока остальные чокнутые чечнянцы и гребаные грузины, которые вложились в дело, не решат, что дело провернули мы. И тогда они возьмутся за нас в каком-нибудь подвале, будут обрабатывать, покуда у нас не останется ни глаз, ни ушей, ни яиц и зубы наши не превратятся в мелкое, на хрен, крошево. И что тогда? Тогда они получат все, Боб. Они получат все.

Марв вышел из-за стойки бара.

— Марв!

Кузен Марв отмахнулся, направляясь к выходу.

— Я не смогу работать один в четверг вечером, — сказал Боб.

— Позвони в «Бармена на смену».

— Марв!

Марв развел руками, как будто говоря: «Ну что тут поделаешь?» — толкнул дверь и вышел на дневной свет. Дверь за ним захлопнулась, и Боб встал за стойку. Завсегдатаи у бильярдного стола посмотрели на него, а потом снова принялись за выпивку.

Когда долгий вечер закончился, Боб дошел до конца улицы и увидел Надю, которая стояла на его крыльце и курила. Боб не смог удержаться — его лицо засияло от счастья, как будто наступило Четвертое июля.[12]

— Ты здесь замерзнешь, — сказал Боб.

Надя покачала головой:

— Я только что вышла покурить. Сидела с Рокко.

— Мне плевать, знаешь ты его или нет, — сказал Боб. — Мне плевать. Он просто очень уж многозначительно просил меня передать тебе привет.

— Что еще он говорил? — спросила Надя.

— Говорил, что Рокко его собака.

Надя выбросила окурок на улицу. Боб распахнул перед ней дверь, пропуская вперед.

В кухне он выпустил Рокко из клетки, взял его на колени, присев у стола. Надя вынула из холодильника два пива, толкнула одну банку к Бобу. Некоторое время они пили молча.

— А Эрик на вид симпатичный, правда? — спросила Надя. — И однажды вечером этого оказалось достаточно. То есть я знала все, что о нем говорили, знала, что он больной на всю голову, но потом он на какое-то время уехал из города, а когда вернулся, казался гораздо спокойнее, словно сумел приручить своих демонов, понимаешь? Загнать их в клетку. Некоторое время казалось, что он стал совсем другим. А потом, когда все пошло-поехало, было уже поздно.

— Так вот почему он выбрал твой мусорный бак, — сказал Боб.

Надя посмотрела на Рокко и помотала головой: