Сыщики 45-го - Валерий Шарапов

Художественный музей районного масштаба занимал небольшой двухэтажный особняк. До революции в нем обитало семейство купцов – эксплуататоров и спекулянтов. Кладка в нескольких местах выглядела как новая – явно заживляли раны, нанесенные войной. Ограда из белого штакетника, маленькие елочки в палисаднике, чахлая клумба. На окнах симпатичные резные наличники и толстые решетки по всему периметру. На высокое крыльцо вели деревянные ступени. Табличка над входом не производила впечатления, слишком мелкий шрифт.

На обочине у особняка стояла легковая милицейская машина и американский «Виллис», затянутый брезентом. Автомобильные номера высоких районных лиц Алексей уже знал. Данное творение империалистического автопрома числилось за первым секретарем райкома товарищем Нестеренко.

В машине скучал водитель, вдоль ограды прохаживались постовые милиционеры. Опергруппа выгрузилась из «туристического» автобуса и степенно отправилась к музею.

– Прибыли туристы, – захихикал постовой, делая ехидную мину. – Долго вы что-то едете.

– Ну, и что с того, что долго? – с достоинством отвечал Конышев. – Зато неумолимо и неизбежно.

С крыльца спускался грузный мужчина в полувоенном френче и широких галифе. «Видимо, в кавалерии служил с товарищем Буденным, – оценил на глазок Алексей. – Теперь копирует походку и усы».

Растительности под носом у ответственного товарища было с избытком. Он возмущенно фыркал, усы раздувались. Мужчина спустился с крыльца и размашисто зашагал к калитке. Пришлось из вежливости посторониться.

– Вы начальник опергруппы? – Усатый смерил капитана пронзительным взглядом. Алексей его выдержал.

– Да, моя фамилия Черкасов.

– Почему так долго, товарищ Черкасов?

– Разве? – удивился Алексей. – Мы прибыли сразу, как только поступил сигнал. Почему он поступил с задержкой – вопрос не к нам.

– Ладно, работайте, – поморщился мужчина. Он поколебался, протянул короткопалую конечность. – Нестеренко Павел Евдокимович, первый секретарь районного комитета партии. Здесь убийство и кража картины. Григорий Иванович очень расстроен. Это возмутительно, товарищ Черкасов… Что творится в городе, вы можете объяснить?

«Григорий Иванович, очевидно, директор», – предположил Алексей.

– Пока не могу, Павел Евдокимович. Я человек новый, работаю второй день. Когда соберу необходимую информацию, охотно поделюсь с вами.

– Ой, ладно, работайте, – отмахнулся секретарь.

– При всем уважении, Павел Евдокимович, – остановил его Черкасов. – Мне тоже многое непонятно. Почему первыми о ЧП в музее узнают работники райкома, а не сотрудники уголовного розыска?

– А что тут непонятного? – фыркнул первый секретарь. – Нас с Григорием Ивановичем связывают здоровые товарищеские отношения. Первым делом, узнав, что случилось в музее, он позвонил мне, был дико расстроен. Человека можно понять. Только потом его сотрудники дозвонились до дежурного в райотделе. Сделайте все возможное, товарищ Черкасов, – первому секретарю отлично давался принципиальный взгляд. – Я успокоил товарища Шабалина, уверил, что все похищенное будет в кратчайший срок возвращено народу.

– Я понял, товарищ Нестеренко. Сделаем все возможное.

За оградой раздался шум – подъехала еще одна машина, с криминалистами. Алексей не стал ждать, пока они подтянутся, первым вошел в здание.

Директор музея Шабалин Григорий Иванович выглядел неважно. Он был немолод – завершал шестой десяток жизненного пути. Ростом выше среднего, худой, одетый в опрятную пиджачную пару, седые волосы плохо уложены (видимо, только сегодня), торчали в разные стороны. Он нервно выхаживал по узкому коридору, теребил пуговицу, которая едва держалась на нитке.

Едва Алексей вошел, он устремился навстречу.

– Шабалин… Григорий Иванович Шабалин, директор музея… – У него был негромкий голос, интеллигентная речь, мужчина сильно волновался, кусал губы. – Простите, я вас не знаю, вы, наверное, человек новый… Даже не знаю, с чего начать…

– Видимо, с начала, Григорий Иванович, – мягко сказал Алексей.

– Да, конечно, все это странно, глупо, ведь у нас никогда такого не было… Мы работаем с декабря 43-го, все наши начинания полностью поддерживает городское руководство. Это – как гром среди ясного неба… Погиб человек – сторож Лукьянов, похищен главный музейный экспонат – полотно Поленова «Лето в усадьбе Борок». Я даже не знаю, чему больше расстраиваться – да, погиб человек, а люди – наша главная ценность…

Он смущенно замолчал.

«Да нет, все правильно, – удрученно подумал Алексей. – Людей полно, а Поленов – один».

– Неужели такое ценное полотно, что ради него убили человека? Пропала, как я понимаю, только одна картина?

– Господи, неужели вам ничего не говорит это имя – Поленов! – начал сокрушаться директор. – Василий Дмитриевич Поленов, замечательный мастер пейзажной живописи, виртуоз так называемого эпического пейзажа. «Христос и грешница», что находится в Русском музее Ленинграда, знаменитый «Московский дворик» – образец так называемого интимного пейзажа. Член Товарищества передвижных художественных выставок, работал в области театрально-декорационной живописи, вел просветительскую деятельность, организовывал народные театры… В 1926 году Василий Дмитриевич получил звание Народного художника Республики. Да, он не жил на Смоленщине – родился в Санкт-Петербурге, умер в своей усадьбе под Тулой, но эта картина по праву принадлежит нашему музею, это наша гордость – она получена на законных основаниях из Смоленской картинной галереи, о чем есть постановление областного отдела народного образования от 26 августа 45-го года…

– Кого убили-то, Григорий Иванович? – хмуро спросил Алексей. С подобными увлеченными личностями ему уже приходилось сталкиваться. В том же разрушенном союзниками Дрездене. Этих людей не волновали горы трупов на улице, они убивались по предметам искусства…