Криптограф - Тобиас Хилл

— И вы?..

— Что я? С трещиной?

— Нет. — Она смеется, наконец, легко, будто они старые друзья. — Вы неудовлетворены?

— Нет. — Он качает головой. — Так нельзя сказать. Я очень дорожу своей жизнью. Так много вопросов, Анна, а я вас никогда ни о чем не спрашиваю. По-моему, это нечестно.

Она сомневается всего секунду.

— Тогда спросите.

Он складывает руки на груди, откидывается назад, пародируя ее, оглядывая, точно фотограф.

— Вы замужем?

— Нет!

— Простите, слишком вопросительный вопрос? Подсластить?

Она думает.

— Нет.

— Хорошо. Почему вы не замужем?

— А почему вы женаты?

— Вопрос на вопрос. А семья?

— Что семья?

— Какие они?

— Разные. Мы не слишком близки. С сестрой видимся. А вы?

— А я ни разу.

— Я имею в виду вашу семью.

— Я понял, что вы имеете в виду. Здесь я задаю вопросы. У вас есть друзья?

— Да, у меня есть друзья.

— Расскажите о них, — говорит он и расплетает руки. Его тон меняется, что-то появляется, тень серьезности, и она отвечает быстро, без радости, догадываясь, что последует дальше: досмотр любовников.

— Вы знаете, это неправда, — то, что вы никогда не спрашивали меня раньше. Вы задавали много вопросов.

— Разве?

— В тот раз вы спрашивали, нравится ли мне моя работа, и я сказала да.

— Действительно.

— И вы спрашивали меня, все ли имеет цену.

— И что, имеет?

— Мне показалось, вы так думаете.

Анна прекрасно помнит эту манеру: скорость, смех об руку с гневом. Как будто ритм, последовательность эмоций важнее слов, как в стихах, в музыке. Но сегодня напряжения меньше, разговор теплее. Ей кажется, они знакомы тысячу лет, или, наоборот, случайные попутчики, знают, что больше никогда не встретятся, могут говорить все и ничего.

— Я так думал? — переспрашивает Джон. — Иногда я так думаю. — Он смотрит на дальнюю стеклянную стену, где зимний свет под деревьями уже смягчается до сумерек, как тогда, в «СофтМарк», вспоминает Анна, там, где деньги делаются без вмешательства человека. Когда Лоу снова говорит, голос его тоже тусклеет: — Думаю, я надеялся, что вы меня разубедите.

— Хорошо. — Она закрывает ноутбук. Кладет руки на крышку. — Если хотите. Я думаю, вы ошибаетесь, я не согласна с вами.

Он улыбается — возможно, ради нее.

— Почему?

— Потому что покупка старого дерева у какого-нибудь старика в Японии еще не означает, что можно купить все.

— Некоторые деньги еще тоньше моих…

— Я знаю, о чем вы, Джон. Я знаю, когда мы говорим о деньгах, а когда нет. Не нужно снисходить до меня.

— Разве я снисхожу? — Он наклоняет голову, в тень. Анна еле различает удивление. — По-моему, с вами это не нужно.

— Мне кажется, мы говорим о справедливости. Вы говорите, за все нужно платить. Как часто это случается? Вы часто видели тех, кто получил то, чего достоин? То, о чем вы говорите, бывает только в сказках. Люди, как могут, избегают платить, и могут избежать этого почти всегда. Неважно, о деньгах речь или о чем-то другом. Если их никто не видит, никто не может их остановить.

— Вы можете.

— Но я не собираюсь перевоспитывать их. А Господь Бог — не налоговый инспектор.

Он вновь смеется, продираясь сквозь разговор, будто ради этого здесь находится.

— Не все с вами согласятся. Так вы не верите в кару господню? Во всю эту двойную небесную бухгалтерию? В поэтическую справедливость?

— Нет. Кто познает ее, поэты?

На этот раз он не смеется.

— Люди могли бы познать ее на себе.

— Зачем? — Анна качает головой. — Нет. Вот что вижу я: люди почти никогда не платят. Не все имеет цену, потому что не за все платят. Кто вообще захочет все менять? Только злейшему врагу пожелаешь поэтической справедливости. И чего ожидать, желая ее?

— Как просто у вас получается.

— Так и есть. Вот что я думаю. Если вы об этом спрашивали.

Она замолкает. Теперь ее очередь ждать. Джон Лоу садится на корточки, опускает голову. Лишь когда становится понятно, что он не собирается отвечать, она склоняется к нему.

— Вы об этом?

— Пожалуй, — тускло. Никто не слышит, кроме них двоих.

— Джон. — Она опускает голову все ниже, пока они не соприкасаются лбами. В полнейшей тишине она чувствует, как бьется жилка у него под кожей. Слышит металлический гул аэроплана. — Что такое?

— Ничего.

— Что вы такого сделали?

— Ничего. Недостаточно.

— Это из-за того иска?

Он недоуменно поднимает глаза:

— Иска?

— В Японии. Код в человеческих телах…

— Анна, — говорит он. — Бросьте. — Осаживает ее, улыбаясь так, будто впервые видит: и она замирает, уже понимая, что ошиблась, что Карловы россказни не стоят ломаного гроша, вульгарные байки, и она дура, что хоть на секунду поверила. Ей стыдно: ее разоблачили.

— Я могла бы помочь, — прибавляет она тупо, и Лоу тихонько смеется, рокочуще, по-кошачьи, почти как лев.

Когда он отвечает, голос у него тихий, насмешливый, зарождается мысль:

— Вы мой враг?

— Что?

— Грета мне так сказала. И Теренс.

— Теренс? Я думала…

— Вы мой враг, Анна, как вы думаете?

— Нет.

— Вы уверены?

Она медлит всего секунду. Пауза вышла отчетливая и точная, как интервал в музыке. Он выпрямляется, отодвигается от нее.

— И я не уверен.

— Я могу помочь, — повторяет она, громче, чем ей хотелось, и Лоу почти прищелкивает языком, разочарованно, будто отмахиваясь.

— Нет. Вы можете только задавать свои вопросы. А я могу на них отвечать. Вот и все.

— Хорошо, — говорит она, и умолкает: горло перехватило. Так внезапно, неожиданно и обидно, что ее мутит. Он встает, распрямляется, на затекших ногах подходит к стеклянной стене. Смотрит на кедры, на ярусы зеленых ветвей.

— А вы же не верите в бога, правда, Анна? — И опять она не понимает, издевается он или просто так спрашивает. И опять изнутри поднимается боль, и вместе с ней противоядием растет гнев.

— А вы что же, верите? — Он не оборачивается.

— Все лучшие математики верят в бога.