Амалия и Золотой век - Мастер Чэнь

Я только усмехнулась:

— А получили его американцы. Это — справедливость.

— Справедливость с португальской точки зрения? Лишь бы все не доставалось испанцам? Конечно. В Сан-Игнасио не были? Там служат сплошные американцы, в церкви множество блондинок. И не мантильи, а шляпки. А у нас — да это же случайность, что я знаю английский. Я преподавал, дело только в этом. А так — у нас тут все еще чистая Испания. А за стенами Интрамуроса — справедливость, м-да.

— Нет, в Игнасио не заходила никогда, я была в кафедральном, и там на мессе просто пришла в восторг…

— А, прекрасно! Это епископ Цезарь Гуэреро. Очень красивый и сильный голос, да. А у нас скоро будут мессы под оркестр и проповеди на чистом испанском. Кстати, вы хотя бы понимаете, что с этим народом произошло? Два с лишним века литературы, тонны книг — все было на испанском. И вдруг эта культура оказалась как бы отрезанной. Ничто. Нулевая точка.

— Что же здесь, из этого народа, в итоге получится, отец Артуро?

— А вы бывали за речкой, в Бинондо, где живут китайцы? Они ведь тоже католики, вот только… Есть особый китайский католический праздник в Гвадалупе, китайцы туда плывут на лодках с пагодами на корме, размахивают шелком и изображают пекинскую оперу.

— Да обязательно посмотрю!

— Что здесь получится? Отгадайте загадку, Амалия: у кого голова льва, тело козла и хвост рыбы?

Я недоуменно замолчала у входа в церковь Сан-Августина.

— У химеры, Амалия. У химеры. А, вот и господин Ли, он недавно приехал и ждет меня…

Я посмотрела на старого, очень старого, но прямого человека на скамье, голова его была одного цвета с алтарем — отливала серебром.

— Благодарю вас, отец Артуро. Я еще не раз сюда приду, даже несмотря на голос епископа в кафедральном…

— Все сюда приходят… Жду вас.

И отец Артуро быстро подошел к господину Ли, положил ему руку на плечо.

Я всмотрелась: перстня на его пальце в этот раз не было.

И вот это случилось.

Уверенный стук подметок по нашим ступеням. Господин Верт, в белом льняном костюме, появляется в дверях и останавливается у стола Лолы, дым его сигаретки неторопливо поднимается к потолку.

Профиль римского патриция? Нет, эту линию носа и подбородка вообще не описать. Большой рот. Брови, резко вскинутые вверх, правая выше левой.

А Лола, Лола… Она за долю мгновения становится как бы чуть грустной, опускает свою фарфоровую головку, поворачивает ее так, что линия шеи, этой хрупкой шеи, вдруг превращается в произведение искусства…

Верт, без тени улыбки, чуть надменно склоняется над ней и произносит пару слов. На каком языке? Неужели на французском? Неважно, ведь это же так эффектно звучит.

Лола робко улыбается краем губ.

Какая была бы красивая пара, приходит в мою голову мысль — и сразу же хочется эту голову, да-да, свою собственную, открутить и отдать беспощадному Додо. Чтобы впредь не смела допускать таких мыслей.

И вот я сижу на своем возвышении, боясь дышать.

Они же это делают совершенно автоматически, утешаю я себя. Просто привычка.

Боже мой, мне тридцать пять лет. Будет тридцать шесть. Не может быть. У меня лучший муж во всем мире. У меня двое детей.

А Верт, постукивая белыми туфлями, уже поднимается ко мне.

Самое смешное, что я абсолютно не могла потом вспомнить, о чем мы тогда с ним говорили. О фотостатах, без сомнения. Кажется, я была мила и разумна.

И он ушел, чуть поклонившись Лоле на ходу. Она грустно и нежно ему улыбнулась.

Какой ужас. Какое счастье. Остается только петь.

И я начинаю тихонько петь — вот это самое, «если бы ты знала»:

Si supieras,

Que aun dentro de mi alma,

Conservo aquel carino

Que tuve para ti…

Кто-то с улицы, из-за моего открытого окна, отзывается, подпевает на ходу. Это здесь нормально. Это такая страна. Я перевожу взгляд туда, ко входу: да что же это, Лола опять плачет. Злобно и безнадежно. Что творится в этом потрясающем мире? Он весь сошел с ума, а не только я одна.