Кто вынес приговор - Алексей Фёдорович Грачев

- Видно, такой уж это задержанный. Сначала откажется: мол, авось пронесет. Ночь подумает и решает выложить начистоту. Вот и тут через день признался... Но фамилии не знает...

- И то ладно, - сказал Каменский, - все бумага в дело...

- Давай, Антон Филиппович, - обратился к нему Костя, - что у тебя?

Каменский аккуратно скатал рапорт, сунул его в боковой карман. У него всегда что-то да есть. Так и цепляются за него улики преступлений.

- В "Северных номерах" есть две двоюродные сестры Маклашины. Валька и Тонька. Так вот они знают этого, в белых бурках. Пришел он к ним в номера за Лимончиком. Все втроем поехали по трактирам и по шалманам искать ее. Везде заказывали вина и фруктов. Потом завернули в "кишлаки" к бабе Марфе. Допросил я и бабу Марфу. Был такой. Нашел и парней. Доказывают, что не выходили следом за ним. Вот только сестры упомянули, будто заглянул на минуту в комнату какой-то мужчина - тонкий, быстрый, с крупными черными глазами. Заглянул, ничего не сказал, тут же вышел... Возможно, что он и подстерег на Овражьей улице и убил...

- А Лимончика видел? - спросил Костя.

Каменский кивнул головой:

- Как же... Заплакала, как показал я ей фотографию. Он, говорит, Георгий, хотел меня в Питер увезти. Про деньги какие-то говорил. Будто у него будет тысяча червонцев... Как будто прятался он от кого. Понравился ей очень, приятный и жалость человечью любит. Того, что в "кишлаках" заходил к бабе Марфе, она не знает. Уж не Сынок ли это? - сказал он. - По приметам подходит.

Костя откинулся на спинку стула. Он и сам подумывал о Сынке, но не верилось, что этот матерый рецидивист снова вернется в город. Ведь он же разыскивается третий год Центророзыском.

- Хива, - сказал он неожиданно. - Если это Сынок, он пойдет к Хиве. Когда-то Хива и Сынок вместе ходили на дела. А Хива этот - сейчас Егор Матвеевич Дужин. За Волгой свиней откармливает. Вот что, Федор, обратился он к Барабанову. - Это на твоем участке. Понаблюдай. Переговори с постовыми и сам заглядывай. Не может быть, чтобы не сошлись два старых варнака...

- Хорошо, - ответил Барабанов. - Вижу я его часто, этого Дужина. Ездит в трактир "Хуторок" за объедками со столов... Пригляжу...

Костя обернулся теперь к Леонтию. Леонтий поднялся, смущенно рассказал о прачке в доме Синягина.

- Думаю, что-то знает эта девица. Хочу снова поговорить с ней.

- Нет уж, - остановил его, подняв руку, Костя. - Кому-то другому надо. Может быть, ты просто не приглянулся ей...

Агенты засмеялись, а Леонтий обиделся даже. Он сел на стул, пробурчав:

- Пусть красавчики тогда идут.

- Девушки не очень-то красавчиков любят, - вставил важно Кулагин тоном человека, хорошо знающего то, о чем говорит. - Всегда от красивого ждут подвоха какого-нибудь... Честное слово, - уверил он серьезно, увидев улыбки агентов. - Так одна рассказывала. Мол, красивые много понимают о себе и нахальничают. Вот и боимся их...

- Ну, значит, мне и идти, - вставил тут Костя. - Я как раз не нахальный и не красавчик... Как ее зовут, твою прачку, Леонтий?

- Поля, - ответил все так же сумрачный Леонтий. - Коль пойдешь, прямо шагай в баньку. Чтобы булочник не успел ей наказ сделать... Думаю, что он это ее настращал, вот и молчала. А кого-то видела...

Он хотел еще что-то сказать, но тут открылась дверь, и вошел следователь Подсевкин. В кавалерийской длинной шинели, с папахой в руке, как всегда загадочно улыбающийся. Лицо у него пухлое, добродушное, с толстым носом, лоб крутой, поблескивающий, на голове, лысеющей рано, разметанные пряди черных волос. Он постоял, двинул привычно плечом, как поддергивал шинель. Можно подумать, что двадцатишестилетний коротыш Подсевкин принимал участие, скажем, в польской кампании в рядах Конной армии. Можно подумать, что где-то там, под Сквирой или Белой Глиной, в двадцатом году врубался в строй белопольских легионеров с шашкой наголо. Можно еще подумать, что ударил где-то рядом с ним снаряд и конь рухнул, а он через коня да плечом о землю, истерзанную металлом... Оттого нервное подергивание плеча. Да нет, ничего подобного. Окончил Сергей Подсевкин когда-то коммерческое училище. В двадцать втором году работал в технико-промышленном отделе Рабоче-Крестьянской инспекции. Провел с другими инспекторами удачную ревизию губснаба, выявив там крупные недостатки, скрытые ящики с церковным добром. Потом ревизовал комиссию по борьбе с голодом и там нашел непорядки. Заслужил авторитет и вскоре же окончил так называемую краткосрочную семинарию при губсовсуде. Ценят Подсевкина как следователя. Что такое следователь? Это буфер между уголовным розыском и судом. Подсевкин же всегда с розыском - он едет, он идет, он тоже спускается в подвалы, забирается на чердаки, присутствует при обысках, пишет бумаги, ведет допросы. И тоже уходит за полночь из своей камеры следователя, а приходит чуть свет. Нередко появляется Подсевкин в уголовном розыске: так просто, или по делам, или же сыграть партию в шахматы с Иваном Дмитриевичем Яровым. Полночь уже, а они гнут спины над доской, двигают фигурки. Подсевкин - обычно напевая, что придет в голову, а Яров - задыхаясь от дыма.

- Жду крупного процесса, - любит говорить вместо приветствия Подсевкин, появляясь на пороге комнаты агентов, и улыбается. - На худых карманах "ширмачей" к славе не приедешь.

Нужна ему слава, нужен ему процесс, чтобы заговорили всюду - в Москве и Ленинграде, в Тамбове и Орле, а может, в Лондоне и Париже.

Неплох парень Подсевкин, вот только любитель иногда подкусить, задеть, обидеть даже. Сегодня без обычного своего приветствия прошел к дивану, отжал Каменского вбок, развалился с хрустом пружин, сказал:

- Ну, здорово, "незаметные"... Читал, читал о вас статью в губернской газете. Чуть не полстраницы. Какие вы, оказывается, герои. Все время в опасности, все время - в глаз револьверному дулу... Знаю теперь, что выдающиеся работники розыска за прошедший год - это инспектор Пахомов, субинспектор Карасев и агент первого разряда Каменский. Узнал, что легко вы можете заболеть и заразиться при обходах, при обысках, - добавил он, уже странно ухмыляясь.

Костя поморщился, почуяв