Кто вынес приговор - Алексей Фёдорович Грачев

В ночлежке "Гоп", "Северных номерах" женщина или девица на вопрос: "Где работаешь?" - отвечала: "Гуляю" - с таким же спокойствием и равнодушием, как если бы отвечала: "Работаю нянькой..." Добавляя разве: "А куда денешься..."

Все это Костя вспоминал, глядя на узкое, с тонкими, злыми губами лицо Барабанова.

- Да, есть мелкая буржуазия у нас, - сказал он недовольным тоном всякий раз приходилось учить Барабанова политграмоте. - Но временно она. Надо смотреть и видеть коммунистическое будущее, без частников и заводчиков. Научись так смотреть, Федор...

- А его надо, наверное, в школу, в первую ступеньку, - вставил насмешливо Подсевкин. - Пусть бегает с Филиппками да учится.

Барабанов снова трахнул по коленкам ладонями:

- Ну, караул! Один - на курсы, другие - в кружок, а еще - в первую ступеньку. Дурачок я вам, что ли?

Все засмеялись - агенты уже привыкли к вечному брюзжанью Барабанова, к его тонкому голосу с надрывом.

- А что бы и не поучиться, - вставил Саша. - Я так бы с радостью. Ну-ка, шел бы сейчас с портфелем в университет. В портфеле тебе или римские менялы, или наречия с деепричастиями, или историк Тацит.

Вася вставил свое, робко и с виноватой улыбкой:

- А я вот на рабфак собирался...

- Что ж тогда? - так и выкрикнул Кулагин, сидевший на диване рядом с Каменским. - И шел бы.

- Сюда вот комсомольцы направили.

- Не жалеешь? - спросил Подсевкин.

- А чего жалеть, - обидчиво отозвался паренек. - Жалели разве, ребята, которые шли на гражданскую... А здесь тоже война. Война за человека...

Отозвались в душе Кости слова, сказанные с такой искренностью молодым агентом.

- Зубков, как апельсины? - спросил, вглядываясь в мальчишеское лицо. - Обещал сегодня доложить.

- Закончено, - ответил тот. - Дома я у продавщиц у обеих был с обыском. Апельсины в ларе у одной, как картошка, а у другой - в кладовке... Сознались. Сами взяли, а на грузчиков свалили...

- Саша! - обернулся Костя теперь к Карасеву. Тот только сейчас вроде бы заметил свой кольт, поспешно сунул его в карман полушубка, отороченного мехом на груди и рукавах.

- Нашел я украденное. В ткацких корпусах. Сидели за картами в подвале и наворачивали колбасу. Клешню и Букса взял.

Саша специально поставлен на работу с беспризорниками. Любит он ребят, знает многих из них. И дела, связанные с беспризорниками, раскрывает быстро, почти тут же. Вот и это дело начал позавчера. Приехал священник из села, остановился на Мытном дворе. Накупил всего и еще пошел куда-то, а матушку оставил сторожить добро на санях. Вдруг подошли оборванцы со связкой баранок. Один повесил баранки на дугу лошади, второй сообщил: "Это тебе, матушка, от батюшки. Сидит в трактире и пьет чай".

Не поверила матушка, не слезла с саней. А беспризорники исчезли. Огляделась, никого нет рядом. Жалко стало баранок, ну, как, и верно, от батюшки. Слезла с саней, вернулась с баранками, а ни материи, ни колбасы нет. Как корова языком слизнула... Приехала в уголовный розыск за помощью. Нет бы - к богу...

Поручили Саше. Саша знает, чья работа, - сразу же по злачным местам. Нашлась и материя, и остатки колбасы, а Клешня и Букс распевают сейчас песни в камере.

- Федор, ты ходишь по гостиницам, - повернулся Костя к Барабанову. Перстни и серьги на тебе. Не забывай...

Барабанов кивнул молча.

- Кулагин, что там за история в бане? - не сдержал улыбки Костя.

Парень встал, вытянулся, точно был в строю. Покашлял в кулак. Стал рассказывать не улыбаясь, строго:

- Девица есть, Анна Пузырева. Болтается она по баням, любительница бань, значит, и отдельных номеров в придачу с каким-нибудь посетителем. Мать узнала о сем. Попросила своего знакомого Басилова завести дочку в номер да выпороть ее там. Обещала хорошее вознаграждение. Тот пригласил дочку в номер. И когда она разделась, принялся пороть ремнем. Ей и шум подымать опасно, и выбежать нельзя, раздетая. Терпела сначала, но потом все же стала орать. Да вот и задержали мужика. А теперь не знаю я, что с ним делать. Вроде как не подсудное дело, воспитательное...

- Воспитательное, - загрохали агенты.

Смеялись, качали головами, подшучивали над Кулагиным. А тот краснел, сердито смотрел на всех. Кончил шумиху Костя, сказал:

- Протокол составить и передать в народный суд. Там этому мужику штраф пропишут. Как ни говори, насилие над личностью. Запрещено. Пусть и в воспитательных целях. Заплатит деньги, которые мать девицы обещала в порядке вознаграждения, и на том все будут довольны.

Снова засмеялись, опять загомонили. Теперь поднял руку Подсевкин.

- Что у вас по Овражьей?

- Вот Леонтий, - кивнул Костя на Леонтия, - нашел девушку-прачку. Похоже, что знает она убийцу. Но молчит, говорит - никого не видела. Сам пойду к ней. А еще Антон Филиппович был в "кишлаках". Узнал, что появлялся там какой-то человек, тонкий из себя, с черными глазами... Полагает, что это разыскиваемый Центророзыском Сынок. Полагает, что Сынок и был на Овражьей улице.

- Это дело, - похвалил Подсевкин. Он пощелкал застежками портфеля, помолчал-поважничал, как всегда, когда была у него хорошая найденная улика в деле.

- Миловидов заговорил снова. Оказывается, настоящая фамилия ему Бекренев. И три года тому назад он судился за аферы с железнодорожными билетами. Работал в кассе кассиром, сплавлял билеты за крупные суммы. Был судим железнодорожным трибуналом на пять лет, по амнистии сократили ему срок до года, а сидеть не захотел. Представилась возможность - удрал и заменил себя на Миловидова. Так вот он признался еще, что вел разговор насчет мануфактуры с хозяином трактира "Хуторок"...

- С Иваном Евграфовичем! - так и воскликнул Костя. - Это похоже на него. Тоже плут старорежимный. Вполне могла быть тут связь...

- И коль все так, - продолжал Подсевкин, - то трактирщик должен знать убитого, которого, может, и посылал за ордерами, в кредитное товарищество...

- Полагаешь, что "Хуторок"? - глянув на него, спросил Костя. Подсевкин развел руками:

- Можно полагать. Не отсюда ли эти торговые операции... Не знаю