Ученица Шерлока - Лори Р. Кинг

Он исчез под фургоном, и пока я распрягала и чистила измученную лошадь, он подтягивал болты и смазывал оси. Когда я наконец снова запрягла лошадь и поискала глазами Холмса, то увидела его длинные ноги, торчавшие из-под фургона.

– Вам помочь? – спросила я.

– Зачем нам два механика? Я уже почти закончил. – Прошла минута. Я молчала, а он кряхтел там внизу.

– Холмс, я должна спросить вас кое о чем.

– Не сейчас, Рассел.

– Мне нужно знать. Мое присутствие... Оно вас тяготит?

– Не мели чепухи.

– Скажите, Холмс... Коннор почти обвинил вас... меня... мне просто нужно знать, причиняю ли я какое-нибудь неудобство своим присутствием.

– Дорогая моя Рассел, тебе не надо утешать себя мыслью, что если уж ты уговорила меня взять тебя на эту чудесную прогулку, то я не в силах от тебя отказаться. К моему большому... О черт! Дай мне, пожалуйста, кусок ветоши. Спасибо. К моему большому удивлению, Рассел, ты оказалась весьма компетентной помощницей, и я бы даже сказал – ценной. Для меня это большое облегчение. Дай мне большой гаечный ключ. – Его ноги пролезли еще дальше под фургон. – Коннор – дурак. То, что думают он и ему подобные, меня совершенно не интересует, да и тебя, похоже, это мало волнует. Ты ничего не можешь поделать с тем, что ты женщина, но я тоже должен быть полным идиотом, чтобы только из-за этого обстоятельства не признавать твоих талантов.

– Кажется, я понимаю.

– А потом, – добавил Холмс, понизив голос, – что тебе стесняться такого известного старого холостяка, как я.

На это мне было нечего ответить. Через несколько минут Холмс, грязный как рудокоп, выполз из-под фургона, привел себя в порядок, насколько это было возможно, и мы двинулись дальше.

Мы не спеша ехали на север в нашем пестром, на редкость неудобном фургоне, при этом в горку или когда уставали от тряски на неудобных деревянных сиденьях – шли пешком. Холмс беспрестанно вышучивал, поддразнивал меня, прохаживаясь насчет моей новой роли, критикуя мою походку и речь, пополняя мою лексику типичными словечками и оборотами уэльских сельских жителей. Если бы не постоянная тревога за жизнь ребенка, висевшую на волоске, прогулка наша была бы просто очаровательной.

Мы шли и ехали, ехали и шли через Гламорган, Гвент и затем Повис, после чего взяли западнее к поросшим папоротником зеленым холмам Брекон-Биконс. Мы проезжали мимо пасущихся овец, мимо ферм, обнесенных деревянными изгородями, поселков и деревушек. Пастухи с недоверием поглядывали на нас, в то время как их тощие черные собаки, лежавшие на земле с высунутыми языками и готовые сорваться с места в любой момент, не обращали на нас никакого внимания. Деревенские дети бежали за нами с пронзительными криками, а потом долго стояли, засунув пальцы в рот и переминаясь с одной грязной ноги на другую, и с любопытством разглядывали наше красно-зелено-золотое великолепие.

Иногда мы ненадолго останавливались и давали детям представление. Я жонглировала, доставала разноцветные платочки из их карманов и монетки из грязных ушей, а когда появлялись их матери, гадала им, потом из ближайшего трактирчика выходил Холмс, вытирая рукой рот, и доставал свою скрипку. Я предсказывала судьбу по линиям и глубоким бороздам на натруженных руках, шептала всякую чушь о сомнительных знакомствах, о благополучии, ожидающем их в будущем, сулила родителям здоровых детей и счастливую старость. Вечерами, когда приходили мужчины, женщины заметно беспокоились, косясь на меня ревнивым взглядом, но когда мой папаша начинал рассказывать что-то занимательное, они прощали мне и внимание, и заигрывание своих мужей.

На второй день мы миновали полицейский кордон, и нас предупредили, что мы въезжаем в охраняемую зону. На третий день мы достигли места, где останавливались Симпсоны, после чего проехали еще милю и остановились сами. Я приготовила чай и, судя по репликам Холмса относительно нашего ужина, поняла, что немного преуспела в кулинарном искусстве.

Когда сковородки наконец были чисты, мы зажгли керосиновую лампу и, укрывшись в фургоне, вновь пересмотрели все бумаги, которые дал нам Коннор: фотографии, машинописные записки похитителей, протоколы бесед с родителями и свидетелями, сделанная в ателье глянцевая фотография Джессики, улыбающейся во весь рот, в котором не хватало зуба. Каждая бумажка и все они вместе взятые выявляли катастрофическую нехватку солидных улик, а между тем похитители нередко, получив свой выкуп, возвращали взамен мертвое тело, труп, который не сможет уже ничего рассказать.

Холмс выкурил три трубки и молча залез на свою верхнюю койку. Я закрыла папку на улыбающейся детской мордашке и, потушив лампу, тоже улеглась. Я долго не могла заснуть и бездумно лежала в темноте, даже когда дыхание наверху стало ритмичным. Наконец, к исходу короткой летней ночи, я погрузилась в тяжелый сон, обернувшийся в конце концов часто посещавшим меня кошмаром, он снова и снова заставлял меня терзаться чувством страха, одиночества и вины. Это была какая-то жуткая, расплывчатая нереальность, вышедшая из глубин моего подсознания и преследовавшая меня уже много ночей. Но на этот раз, не успев достигнуть апогея, она была оборвана резким голосом, и я вновь оказалась в цыганском фургоне.

– Рассел? Рассел? Что с тобой?

Я села.

– Нет. Да. Все в порядке, Холмс. – Я попыталась успокоиться. – Извините, что разбудила вас. Это был дурной сон. Наверное, из-за беспокойства за ребенка. Иногда такое бывает. Не стоит волноваться.

Он подошел к маленькому столику, зажег спичку и поднес к свече. Я отвернулась.

– Тебе нужно что-нибудь? Может, выпить? Чего-нибудь горячего?

Его забота тронула меня.

– Нет! Не надо, Холмс, спасибо. Все сейчас пройдет. Ложитесь.

Он стоял спиной к свету, и я почувствовала, что он смотрит на меня. Я поспешно потянулась за очками и курткой.

– Выйду подышать свежим воздухом. Ложитесь, – повторила я и выскочила из фургона.

Через двадцать минут я наконец замедлила шаг, а еще через десять остановилась и присела на какую-то темную груду, оказавшуюся развалинами каменной ограды. В небе можно было видеть яркие звезды – редкость для этого дождливого уголка дождливой страны, а в воздухе пахло сеном, травой и лошадьми. Я глубоко вдохнула ночную прохладу и вспомнила слова миссис Симпсон, сравнившей его с шампанским. Интересно, могла ли Джессика насладиться этим.

Кошмар ушел. Кошмары и тягостные воспоминания – все это началось после гибели родителей. Сегодня ночью, благодаря разбудившему меня Холмсу, жуткое действие сна не было таким сильным. Спустя час, порядком продрогнув, я с первыми проблесками восхода вернулась в постель и уснула.

Утром никто из нас не обмолвился о событиях прошедшей ночи. Я сварила на завтрак кашу, которой миссис Хадсон не стала бы кормить даже цыплят. Позавтракав, мы отправились обходным путем к покинутому лагерю Симпсонов, прихватив в собой лопату.