За что боролись… - Марина Серова

— Вас можно поздравить, — подытожил Тимофеев, — вы совсем неглупый человек, особенно для женщины.

— А сколько было у Светлова? — поинтересовалась я.

— У-у-у, куда полезла, — произнес Анкутдинов, — понимаешь, у него нет порога интеллекта как такового. Он намного глупее всех нас и в то же самое время намного, неизмеримо умнее.

— А Вишневский?

— У него было примерно как у тебя, — ответил Тимур Ильич, — нормальный умный парень… то есть был таким, разумеется. Ладно, хватит болтать! Тимофеев, веди ее в лабораторию. Новаченко, бери этих двух орлов, — он кивнул на Казакова с Кузнецовым, — и туда же. Пожалуйста, проходите, мистер Блэкмор, мистер Ставицки, — добавил он уже по-английски.

Тимофеев открыл почти сливающуюся с торцовой стеной белую пластиковую дверь и со своей обычной деликатностью — ох уж эти тимофеевские манеры! — пропустил меня вперед.

Помещение было примерно таким же по площади, как комната, которую мы только что оставили, но было до предела загромождено различными приборами и всяческими атрибутами химической лаборатории, как-то: банки, колбы, пробирки, реторты, всевозможные металлические конструкции для закрепления оных. Венчало все это великолепие огромное белое кресло у стены, испещренное проводами, датчиками, снабженное ремнями, рычагами, обвешанное какими-то трубочками, веревочками и иголочками. Возле кресла стоял черный электронный пульт, вероятно, координирующий деятельность всех разномастных научных причиндалов, и такой же, как в предыдущей комнате, компьютер. За пультом сидел седоватый мужчина средних лет, в белом халате и в белой шапочке.

— Вы и есть Светлячок? — спросила я у него, когда он косо посмотрел на нас и уткнулся в монитор компьютера.

— Анатолий Антоныч, ответь даме, будь добр, — вмешался Тимофеев.

Анатолий Антонович посмотрел на меня поверх очков рассеянными подслеповатыми глазами и слабо усмехнулся.

— Можно сказать, что так, — ответил он, — пока он сам болеет.

— Кто? — Я отвернулась от человека в белом халате и глянула на Анкутдинова. — Это тоже не Светлячок, Тимур?

— Слишком много вопросов, — перебил Тимофеев, буквально швыряя меня в кресло и пристегивая руки, ноги и шею ремнями. — Валяй, Антоныч!

Тот начал бодро опутывать меня проводками, прикреплять датчики и трубочки, разговаривая при этом с Тимофеевым:

— А ты моего бродягу-сынка не видал, Саш? Как сквозь землю провалился, негодяй. Вчера звонил, сказал, что у него дела.

— Ты это лучше вот у нее спроси, — ответил Тимофеев, — она лучше знает, какие у него дела.

— Кто, я? — Я непонимающе взглянула на Анатолия Антоновича, не понимая, какие дела могут быть у меня с его гипотетическим отпрыском.

— Я его последний раз видел с ней и двумя вот этими. — Тимофеев кивнул на Кузнецова и Казакова.

— Ну точно, — подал голос последний, — Хоенц говорил, что у него отец здесь работает. А до этого работал на заводе в лаборатории по измерению параметров бензина. Значит, это вы? — Казаков глянул на Анатолия Антоновича.

— Только я не работал на заводе, — рассеянно ответил тот. — Значит, он у вас?

— Анатолий Антонович работал в НИИ, он доктор химических наук, — сдержанно произнес Тимофеев. — А Хоенцу я запретил трепаться про отца.

Я вспомнила страх очкастого волосатика в ту минуту, когда он увидел Тимофеева, и поняла, что Хоенц действительно не мог сказать иначе.

— Господин Блэкмор, — сказал Анкутдинов, подводя ко мне американца, — сейчас подопытной будет произведена инъекция перцептина, и вы увидите непосредственно, что это такое и как он меняет интеллект и восприятие человека.

Мистер Дональд Блэкмор любопытственно оскалился, и в руке Анатолия Антоновича металлически блеснул иглой наполненный препаратом шприц…