Беда по вызову - Ольга Степнова

— Из тебя такой же педагог, как из меня…

— Писатель, — подсказал я. — Ты что, все это время щурилась?

— Все это время я валялась на диване. Без темы, без работы, и без…

— Электрошокера — опять подсказал я.

— Фаллоимитатора, — поправила она.

— Кстати, твои очочки стоят триста долларов. А пижамка пятьсот.

— С тобой кто-то хорошо поработал. Ты узнал истинную цену вещей. Это точно была баба. И точно не та раскладушка с ватрушками.

— Кто-о?

— Когда я тут у тебя… лежала, приходила такая, с целым блюдом ватрушек.

— Ну и?

— Что?

— Где ватрушки?

— Мы их съели.

— Мы?

— С Рокки. Он учился давать лапу.

— Вот почему у него был понос.

— Понос был от грибов.

— А рас…кладушка?

— Ушла. Я ей не понравилась.

— Ты лежала на ее одеяле. А потом сожрала ее пироги. Вернее, мои. А говорила, что осталась из-за меня без кефира.

Она пожала худыми плечами.

— Без кефира и осталась. Кефир она не принесла. Тащи мою сумку.

— Чего?!

— Моя сумка осталась за дверью.

Я почему-то послушно принес ее замшевый рюкзак, хотя собирался выгнать Беду взашей. Она напялила свои очки и снова стала драной вороной.

— Их жевал Рон, — честно признался я.

— Они из металла, который опять принимает прежнюю форму. Тебя что, не просвятили?

Она достала из рюкзака какую-то бутылку и поставила на мой стол.

— Давай рюмки, Гарик!

— Я не Гарик! — от гнева я аж подавился собственной слюной.

— Да, а кто? Ты не сказал.

— А ты не спросила. Что за манера называть всех как заблагорассудится?

— Обычно я всегда попадаю в точку. Так как?

— Гл… Б… Зови Петя.

— Петя? Петров?

— Дроздов.

— Никакой индивидуальности.

— Зато у тебя хоть отбавляй.

— Да, меня не перепутаешь. Это рюмки? — Она показала на два граненых стакана.

— Не тарелки.

— У тебя есть зеленка?

— Ее разве пьют?

— Хочешь — пей, а я рану на подбородке прижгу.

Я представил Беду с зеленым подбородком и поморщился.

— Прижигай своей водкой.

— Это абсент. Им прижигают душу, а не тело.

— Разве он не запрещен?

— Запрещен. В Европе.

Я повертел в руках бутылку с надписью «King of Spirit». На дне болтался какой-то осадок.

— Значит, мы пьянствуем?

— Я — дегустирую.

Еще одна дегустаторша нашлась. Я отвинтил крышечку, плеснул примерно половину стакана светло-зеленой жидкости и одним глотком выпил.

— Стой! — заорала Беда. Но было поздно. Я стоял посреди своей каморки, парализованный дикой горечью. Горечь — было единственное, что осталось в этом мире. Глаза полезли на лоб, а желудок подтянулся к горлу. Несколько долгих мгновений я старался не выплеснуть абсент ей в лицо прямо из желудка. Сазон называл это действие «опорожниться верхним концом». Победила воля. Я мысленно записал очко в пользу Беды, и она опять оказалась в плюсе.

— Кретин. Ты, что, никогда не пил абсент?

— Пил. Ты же видела. — Мне стало легче и веселее.

— У тебя сахар есть? — она закурила Житан. Я стрельнул у нее сигарету и затянулся крепким, вкусным дымом.

— А на фига нам сахар?

— Дырявой ложки у тебя, конечно, тоже нет.

— Да все у меня есть.

Я положил на стол почти целую пачку рафинада и алюминиевую ложку, с двумя дырками посередине, которую соорудил, чтобы вытаскивать из кастрюли свои холостяцкие пельмени.

— Какое богатство! — удивилась она, плеснула на дно стакана абсент, положила сверху дырявую ложку, в нее сахар, и через сахар начала лить обычную воду, которая стояла на столе в пластиковой бутылке. Сахар постепенно растворился, а пойло в стакане замутилось и стало выглядеть, как обычный самогон. Я рискнул проделать те же действия. Прошло помягче.

— Не кури! — сказала Беда, когда я взял сигарету.

— Почему?

— А… кури, — махнула она худой рукой, — Потом увидишь.

Я затянулся. Жизнь — не самая плохая штука.

— Каждый раз, когда я тебя вижу, ран на тебе все прибавляется, — намекнула она на разбитую губу.

— На тебе тоже, — намекнул я на разбитый подбородок. — А где твоя машина?

— Там что-то прокручивается, не схватывается, в общем, не заводится.

— Бендикс хреначит, — поставил я диагноз. Она внимательно посмотрела на меня и налила себе вторую порцию. Я тоже.

Каморка раздвинула тесные стены и яркие лучи солнца в девять вечера залили мое скромное жилище. По-моему, запел соловей.

— Тебе заплатили за книгу?

— Книгу зарубили, — она вдруг зарыдала. Рыдала она без единой слезинки и с каменным лицом, но я все равно все понял, увидел и почувствовал, как она подвывает и подскуливает там, у себя внутри. Я не стал спрашивать, кто зарубил и почему.

Меня вдруг стало двое. Один правый, другой левый. Правый я был добр и благодушен. Ему стало жаль Беду и захотелось помочь. Левый оказался желчен и скептичен, но тоже отнесся к ней почти с сочувствием.

— А хочешь, — закричал правый я, — я подарю тебе сюжет? Или как это там называется?

— Ты — сюжет?

«Ты в этом ничего не понимаешь», — подсказал левый я правому. Беда опять изобразила свой мутный напиток. Оба меня потянулись к стакану. Ни один из них не был пьян. Пьяным я себя хорошо знал.

— Ну, не хочешь, как хочешь, — обиделись на нее оба сразу и закурили.

— Не кури, — попросила она обоих. Оба не послушались.

— Давай свой сюжет.

— Не дадим, — ответили мы.

— Давай! — заорала она и так стукнула кулаками по столу, что все предметы на нем — стаканы, бутылка, сахар, и даже дырявая ложка — подскочили. — Из-за тебя я отдала свою тему, я болтаюсь без работы и только вычитываю чужие материалы. Книгу зарубили. В издательстве сказали — недоработанный сюжет. Я щурилась всю неделю, а ты даже не мог привезти мне очки!

Тот я, который был левее, хотел ее выгнать, но правый не позволил.

— Слушай, — сказал он, — слушай.

И стал рассказывать историю Бизона и депутата Грача. Он живописал все в красках от третьего лица, а левый скептик хмурился и злился. На правого снизошло вдохновение. Вот, смотри: любовь — сразу, одна, и на всю жизнь — только так и должно быть. А вот интрига — блестящая! А какой друг, какая погоня и вдруг — разоблачение, подстава и безысходность. Что делать герою? Пиши свою книгу, зачитаются.