Правосудие Зельба - Бернхард Шлинк

Газетные статьи и заметки в папке были датированы разными годами, самые ранние — 1947 годом. Они все были посвящены РХЗ, но собраны без всякой системы. На фотографиях, качество копий которых часто оставляло желать лучшего, было представлено руководство: Кортен, сначала просто директор, потом генеральный директор, его предшественники, Вайсмюллер, который вскоре после 1945 года ушел в отставку, и Тиберг, которого он сменил на посту генерального директора в 1967 году. Во время столетнего юбилея фотограф запечатлел торжественный момент, когда Кортен принимал поздравления Коля[81]и казался рядом с ним маленьким, изящным и аристократичным. В заметках речь шла об итогах, карьерных достижениях, производстве и опять же о несчастных случаях и авариях.

Джованни убрал тарелку и молча поставил передо мной рюмку самбуки. Я заказал чашку кофе. За соседним столиком сидела женщина лет сорока и читала «Бригиту».[82]На обложке я прочел крупный заголовок: «Стерилизация позади — а что дальше?» Я собрался с духом и сказал:

— Да, что же дальше?

— Простите?.. — Она посмотрела на меня недоумевающим взглядом и заказала «Амаретто».

Я спросил ее, часто ли она здесь бывает.

— Да, — ответила она, — я всегда ужинаю здесь после работы.

— Так вы тоже прошли эту процедуру? — Я кивнул на обложку.

— Да, представьте себе, я тоже прошла эту процедуру. И после этого благополучно родила! Получился славный мальчуган. — Она отложила журнал в сторону.

— Здо́рово! — сказал я. — А что по этому поводу говорит «Бригита»?

— Им такие случаи неизвестны. Тут речь идет главным образом о несчастных мужчинах и женщинах, которые после стерилизации вдруг загораются желанием иметь детей. — Она сделала глоток «Амаретто».

Я раскусил кофейное зерно.

— А ваш сын не любит итальянскую кухню? Чем он занимается по вечерам?

— Вы не будете возражать, если я пересяду за ваш столик, чтобы не кричать через весь зал?

Я встал, подвинул ей стул и сказал, что буду рад, если она… ну и так далее, то, что обычно говорится в таких случаях. Она перебралась ко мне со своим «Амаретто» и закурила. Я внимательнее всмотрелся в ее черты. Немного усталые глаза, упрямые складки у рта, множество мелких морщинок, матовые пепельные волосы, в одном ухе серьга, другое заклеено пластырем. Если я не проявлю бдительность, то через три часа буду лежать с этой женщиной в постели. Хочу я проявлять бдительность или нет?

— Отвечаю на ваш вопрос: мой сын в Рио-де-Жанейро, у своего отца.

— И что он там делает?

— Мануэлю уже восемь лет. Он ходит там в местную школу. Его отец учился в Мангейме. Я чуть не вышла за него замуж, чтобы он получил вид на жительство. Когда родился ребенок, мы решили, что он заберет его к себе.

Я недоуменно посмотрел на нее.

— Ну вот, теперь вы видите, что я — мать-кукушка. Не зря же я пошла на стерилизацию.

Она была права. Я видел, что она — мать-кукушка, во всяком случае, очень странная мать, и у меня пропало желание флиртовать с ней. Когда я несколько затянул паузу, она спросила:

— А почему вас, собственно, заинтересовала проблема стерилизации?

— Сначала я просто увидел заголовок на обложке. Потом мне понравилась ваша независимая манера ответа на мой вопрос. А сейчас ваша манера говорить о собственном сыне мне кажется даже чересчур независимой. Наверное, я слишком старомоден для такого рода независимости.

— Ну, у каждого свои представления о независимости. Жаль, что предрассудки так живучи. — Она взяла свою рюмку и уже хотела вернуться обратно за свой столик.

— Скажите мне еще, пожалуйста, что вы думаете об РХЗ?

Она неприязненно посмотрела на меня.

— Я понимаю, вопрос кажется глупым. Но у меня этот РХЗ сегодня целый день не выходит из головы, я уже, так сказать, за деревьями не вижу леса.

— Я много чего думаю об РХЗ, — произнесла она серьезно. — И я отвечу на ваш вопрос, потому что вы мне чем-то понравились. Для меня Рейнский химический завод — это противозачаточные таблетки, отравленный воздух и отравленная вода, это власть, это Кортен…

— А что Кортен?

— Я делала ему массаж. Я ведь массажист.

— То есть массажистка?

— Массажистки — это наши распутные сестрички. А я — массажист. Кортен полгода ходил ко мне на массаж со своей спиной, ну и рассказывал кое-что о себе, о работе. Иногда у нас даже разгорались настоящие дискуссии. Один раз он сказал: «Использовать других людей незазорно, главное — не дать им это почувствовать, это было бы бестактно». Мне эти слова долго не давали покоя.

— Кортен был моим другом.

— Почему «был»? Он же еще жив.

Да, почему «был»? Я что, уже успел похоронить нашу дружбу? «Зельб, сердобольный ты наш!» — эти слова постоянно преследовали меня на Эгейском море, и каждый раз, когда я вспоминал их, у меня внутри все холодело. Давно стершиеся в памяти воспоминания вновь оживали и, мешаясь с фантазиями, превращались в сны. От одного такого сна я очнулся с криком, в холодном поту. Мы с Кортеном отправились в поход по горам Шварцвальда — я точно знал, что это Шварцвальд, несмотря на высокие скалы и глубокие ущелья. Нас было трое: с нами пошел наш школьный товарищ, не то Кимски, не то Подель. Небо было синим, воздух густым и в то же время невероятно прозрачным. И вдруг под нами посыпались камни, бесшумно полетели вниз по отвесному склону, и мы повисли над бездной на веревке, которая в любую секунду могла оборваться. Над нами был Кортен. Он смотрел на меня, и я точно знал, чего он от меня ждет. Беззвучный камнепад усилился; я тщетно пытался покрепче впиться руками в расселины, закрепить веревку и вытащить третьего. Меня душили слезы бессилия и отчаяния. Я достал перочинный нож и принялся резать веревку под собой. «Я должен это сделать! Я должен!..» — думал я и резал. Кимски или Подель полетел в пропасть. Я видел все одновременно — барахтающиеся руки, улетающие все дальше и стремительно уменьшающиеся, ласково-насмешливый взгляд Кортена. Теперь он мог вытащить меня наверх, и когда я, всхлипывающий, с изодранными руками и ногами, уже почти поравнялся с ним, я опять услышал: «Зельб, сердобольный ты наш!» — и тут веревка порвалась, и…

— Что с вами? Кстати, как ваше имя? Меня зовут Бригита Лаутербах.

— Герхард Зельб. Если вы без машины, позвольте подвезти вас после этого нескладного вечера на моем нескладном «опеле».

— Спасибо, с удовольствием. Иначе бы мне пришлось брать такси.

Бригита жила на Макс-Йозеф-штрассе. Прощальный поцелуй в щеку вылился в долгие объятия.

— Ну что, поднимешься со мной наверх, дурило? Посмотришь, как живет стерилизованная мать-кукушка…