Тихий Дон Кихот - Дмитрий Вересов

– Она подумала, что я ваша девушка. Я вас компрометирую… Ей кажется, что вам положено появляться в свете с женщиной в бриллиантах и манто?

– Что она понимает в женщинах…– Он посмотрел на Аню необыкновенно теплым взглядом. – Быть рядом с такой девочкой, как ты, – для меня честь.

– Ну что ж… Принимается, – промурлыкала Аня, вполне довольная.

На столе мягко светил японский фонарик из рисовой бумаги. За окном моросил мелкий дождь. Брежнев закурил, спросив у нее разрешения. Волнение отпустило, и когда калмычка принесла заказанные ими суши, Аня почувствовала безумный голод. После поездки в Японию она считала себя большим спецом в японской кухне. А когда оторвалась от разглядывания красочного «мориавасэ Фунэ» и уже собиралась схватить палочками любимое «сякэ кунсэй абогадо носэ», наткнулась вдруг на пристальный взгляд Сергея Владиславовича. Он затянулся сигаретой, улыбнулся одним краешком губ и отвел глаза, глядя на медленно рассеивающийся дым. А потом сказал:

– Ты очень похожа на Машу… На свою маму. Странное ощущение… Как будто бы вернулся в прошлое. Как будто снова двадцать лет. – И после небольшой паузы спросил немного другим голосом: – Как она поживает?

– Ничего. Прожили с отцом больше двадцати лет. У него свой музей, краеведческий. У нее хозяйство. В город не перебрались, хотя была возможность. Так что все неплохо. Расскажите мне о вас с ней, – попросила его Аня вкрадчиво, боясь спугнуть тему, ради которой пришла на эту встречу. – Что это было?

– Она тебе ничего не рассказывала? – небрежно спросил он, стряхивая пепел с сигареты.

– Никогда. – Аня смотрела на него во все глаза, подавшись вперед.

– Знаешь, возможно, она этого никогда и не сделает. Это ее право. Ей не захочется разрушать твои представления о ней, как о матери. Мы не можем думать объективно о своих родителях. А ведь наши мамы были когда-то девочками. И чем легкомысленнее была девочка, тем скорее она становилась мамой. А нам почему-то кажется, что мамой она стала потому, что, наоборот, была очень серьезной. Если бы человечество само решало, когда ему иметь детей, нас бы уже давно не было на Земле. Ты – взрослая девочка. Ты замужем.

– Да. И не в первый раз…

– Удивительно, когда ты все успела… Значит, знаешь, что отношения между мужчиной и женщиной бывают разными.

– Да, знаю, – сказала Аня. – Вот только вопрос, насколько разными…

– Можно прожить с одним человеком тридцать лет и три года, а можно три дня. И что из этого было любовью, а что нет – не нам судить. Верно?

– Может быть, и так.

– Она была вылитая Одри Хепберн, – сказал человек, похожий на Ричарда Гира. – Ты тоже на нее похожа. Но Маша… Девочки тогда носили платьица. И эти распахнутые глаза. Улыбка. Жемчужная… Она все время смеялась. Ее нельзя было не заметить. И я, конечно, заметил. И не только я… Это, может быть, все и решило. Я привык своего добиваться. И смотреть не мог на всех этих комсомольских вожаков, которые вокруг крутились. Ну что тут сделаешь?.. Комсомол – это молодость. Как тут без любви.

– А где вы с ней познакомились?

– Ты будешь смеяться… Это так по нынешним временам смешно звучит. На областной конференции ВЛКСМ. Я был комсоргом курса. Ленинским стипендиатом. Все такое… И меня отправили туда делегатом. Тогда это была большая честь. И мне это было на руку. Для делегатов, активистов, вожаков все двери открывались гораздо легче. А я мечтал о науке. Мне нужны были козыри…

– Так что же мама…

– Конференция шла неделю. Эту неделю мы были вместе, – сказал он неожиданно коротко и жестко. – Хочешь еще вина?

– Нет, спасибо. А потом? – Ане не верилось, что на этом он закончит. Но, судя по выражению его лица, ему отчего-то расхотелось об этом рассказывать. Или он не хотел говорить лишнего?

– А потом мы умерли друг для друга, как Ромео и Джульетта. Нас секретарь обкома этими словами и ругал почем зря… Рамеа и Жульетта.

– И вы ее никогда больше не пытались найти?

– В одну воду дважды не войдешь. И потом… Мы были очень разными… Это была вспышка, одурение. Мне даже не вспомнить, о чем мы говорили. И говорили ли вообще… К тому же времени у меня потом не было. Конференция была в мае. Разъехались, и сразу сессия. Летом – СНО, конференция биологов. На следующий год диплом. Потом аспирантура и второе высшее… И так всю жизнь. Анечка, поверь мне, я не думал о женщинах вообще. Это – чистая правда. И о Маше Гвардейцевой не вспоминал. Только когда «Римские каникулы» показывали, что-то такое вспоминалось… Но если бы я знал… А может быть, и хорошо, что ничего не знал тогда. Потому что всему свое время. Так распорядилась судьба. Ей виднее.

– Вы фаталист? – удивилась Аня. – Верите в судьбу?

– Я верю в то, что ничто не случайно.

– И поверили Пафнутьеву сразу и безоговорочно?

– Я сам все сверил…

– Что?

– Исторические документы и дату твоего рождения. Пламенную речь на съезде мой однофамилец произнес 18 мая. Это был наш с Машей апогей. А ты родилась 23 февраля. Все точно. И потом… я тебе очень рад, Аня. Ты – моя.

«Ты – моя» – этими же словами в исполнении Корнилова и закончился для нее тяжелый день, когда поздно ночью, Аня притушила праведный гнев мужа лаской. «Да здравствует частная собственность!» – с этой мыслью она и заснула.