Дама Пик - Борис Седов

Послушал я их и говорю:

– У меня своих проблем хватает. Так что пусть себе человек занимается своим ответственным делом и не надо его беспокоить. Кроме того, пробуду я здесь неизвестно сколько. И неизвестно, в каком виде покину эту уютную обитель. Так что давайте лучше поговорим о бабах. Или о генералах. Я одного такого знал, что любо-дорого. Могу рассказать.

Толик Козырь, а он за убийство двух ментов суда уже второй год ждал, засмеялся и говорит:

– Про генералов я и сам тебе могу рассказать. А вот лучше ты, Знахарь, расскажи, как ты в океане корабль в одиночку захватил и как на нем полгода в Тихом океане пиратствовал.

Я от смеха чуть с койки не свалился.

– Да я уж слышал, что тут про меня молодняк рассказывает, – сказал я, отсмеявшись, – но только это все байки. Интересные, не спорю, но – сказки. Было у меня, конечно, много всякого, но пиратство… Это уже слишком. Тут народная молва сильно через край хватила.

И разговор перешел на автомобили.

Хозяйничал в камере Дуст – человек Саши Сухумского.

А сам Саша Сухумский был смотрящим по «Крестам».

И это мне сразу же не очень понравилось. А точнее – очень не понравилось. Именно тогда, в первый же день, у меня появилось ощущение, что менты выполняют воровской заказ. И теперь это ощущение не ослабевало, а, наоборот, постепенно превращалось в железную уверенность, что для меня дело пахнет керосином.

Но внешне все было нормально. Меня уважали, обращались за советом, а иногда приходилось решать конфликты, которые неминумо возникают, если в камеру площадью тридцать метров посадить без малого восемьдесят человек.

Лежу я как-то раз на шконке, в стенку пялюсь, думы свои невеселые думаю, и вдруг слышу – в противоположном углу шум, свара, крики, в общем, драчка случилась. А потом Дуст и говорит:

– Давайте к Знахарю, мерины безрогие, как он скажет, так и будет.

Подходят ко мне двое урок, обоим лет по тридцать, у одного под глазом слива зреет, другой за яйца держится, и видно, что кисло ему не понарошку.

А еще мне видно, что твари они ничтожные, и повесить бы их без суда и следствия, чтобы не воняли, да некому…

Ладно, думаю, поиграем в царя Соломона.

– Ну, – говорю, – что случилось, почему беспорядок нарушаете?

А сам вспомнил, как на корабле этом, на холодильнике «Нестор Махно», вот так же стояли передо мной два моремана, а я им так заправлял, что самому интересно было.

Оба одновременно открыли рты, но я остановил их жестом и сказал:

– По очереди. Ты – первый, – и указываю пальцем на того, у которого бланш под глазом.

Пусть, думаю, тот, у которого яйца пострадали, оклемается пока.

– Погонялово имеешь? – спрашиваю.

– Имею, – отвечает урка, – Шустрым кличут.

– Действительно шустрый. По бейцам ловко попал. Может, ты еще куда ловко попадаешь?

– Если надо, то и попадаю, – отвечает Шустрый, а сам ногу в сторону отставил и большие пальцы за пояс засунул.

Хочет, значит, показать, что хоть и перед авторитетом стоит, но и сам чего-то стоит.

– А за что, тебя, бедного, в тюрягу-то посадили? Небось, по ошибке?

– Нет, не по ошибке, – отвечает, – вооруженный грабеж.

– Ух ты! Вот здорово! И кого же ты ограбил? Трех здоровых мужиков? Или вооруженного инкассатора ножичком на понт взял? А может, прорвался через охрану и вынес из кабинета депутата сейф с наворованными у народа деньгами?

Шустрый угас, ногу прибрал и говорит:

– Да нет, Знахарь, я поскромнее.

– Ну так давай рассказывай, не томи.

Он помялся и говорит:

– Шубу с бабы снял, и сумочку еще…

– Вот это да! Герой! – восхитился я, – И не испугался? Хотя ты же вооруженный был… А что за оружие?

– Что за оружие… Нож охотничий.

– А где ножик-то взял?

Вся камера молча и с интересом следила за происходящим, и вдруг с верхнего яруса раздался чейто голос:

– А ножик он у корефана своего двинул, пока тот пьяный на хате валялся.

– Заткнись, Пахарь, тебя не спрашивают, – огрызнулся Шустрый.

– Не затыкайся, Пахарь, – возразил я, не сводя взгляда с Шустрого, – откуда ты об этом знаешь?

– А он сам рассказывал, как геройствовал в тот вечер. Что, Шустрый, не рассказывал разве? И про то, как кореш твой, козел, ты ведь его так называл, вырубился, а ты у него, у козла, ножичек-то и прибрал. Ты еще сказал, что это инструмент для настоящего мужчины, а кореш твой типа не настоящий. Забыл?

– Ну, охотничий нож – это и на самом деле для настоящего мужчины, – рассудительно заметил я. – Ты ведь настоящий мужчина? Правда, Шустрый? Ты ведь женщины с сумочкой не испугался? Или все-таки было страшно, но ты смог себя перебороть. А?

Смотрю, а Шустрый и вовсе завял, пальцы из-за пояса вынул, руки по бокам висят, а сам ссутулился, как плакучая ива… Урка, блин!

– Ладно, – говорю, – о том, что ты за урка, мы еще поговорим. А сейчас скажи мне, почему ты сокамерникам отдыхать мешаешь? Что вы там с этим не поделили?

И киваю в сторону второго орла.

А тот уже вроде очухался, за бейцы больше не держится, порозовел…

– Тебя как кличут? – спрашиваю.

– Берендей я.

– Ага… Так вроде бы какого-то царя звали, то ли у Пушкина, то ли у кого-то еще.

– Не знаю я никакого Пушкина, а звать меня – Санек, а братва Берендеем кличет.

– Понятно, – говорю, – ну, ты помолчи пока, а потом ответишь, когда тебя спросят.

И перевожу взгляд на Шустрого.

– Ну, так в чем у вас проблемы?

– А Берендей свою бациллу петушиным ножом резал. Он Марго тянет, и за это прикармливает. А раз петушиный ножик в руки взял, то это – косяк. Не по понятиям, значит. Он сам теперь…

– Что – он сам? – вскинулся Берендей.

– Заткнись, – оборвал его я, – а ты продолжай.

– Если он какую-то вещь из рук пидара принял, то, значит, сам испоганился. Вот что это значит, – уверенно выдал Шустрый, и по его лицу было видно, что он доволен собой, потому что следует понятиям.

Марго был опущенным, а попросту говоря – петухом. А еще проще – пассивным гомосексуалистом. Но его это не напрягало, потому что попал он сюда как раз за это самое, и тут для него просто рай наступил. Зэков, которые не гнушались прогуляться в шоколадный цех, было хоть отбавляй, так что для Марго, а в обычной жизни его звали Петя Донских, настала полная благодать.