Маньяк - Сергей Леопольдович Леонтьев

Почти час он проворочался на кушетке, потом встал, спустился в столовую. Застал там Оксану за очередной чашкой чая, осунувшуюся, с покрасневшими глазами. Так и просидели до следующего вызова.

Больше всего Андрей корил себя за то, что не послушал мрачного сержанта и пустил Оксану в квартиру. И не настоял сразу, что пойдет один.

«Ну как ты мог, — твердил он себе, — ведь русским языком предупредили. Разве можно девушкам подобное видеть?! Тем более Оксане, натуре чувствительной и впечатлительной».

От этих мыслей Андрею хотелось выть и биться головой о стену, он скрежетал зубами, с силой, до боли в пальцах сжимал кулаки.

После утренней оперативки, проверив комплектность медикаментов в ящиках-укладках и оборудование в машинах, убедившись, что все бригады отделения вышли на линию согласно графику, Андрей зашел в кабинет к заведующему реанимацией. Он не собирался жаловаться или плакать в жилетку, просто чувствовал, что ему необходимо выговориться, рассказать кому-то понимающему об увиденном, получить поддержку от человека, чье мнение для него важно. Серега Петров как раз был таким человеком. На несколько лет старше Андрея, огромный, черноволосый, с курчавой черной бородой и густым басом, непререкаемый авторитет в вопросах неотложных состояний, отец родной для подчиненных, суровый, но справедливый начальник, весельчак и балагур, возмутитель спокойствия незамужних скоровских барышень…

В кабинете заведующего реанимацией всегда толкался народ. Иногда оттуда доносился дружный хохот. Порой кто-то из сотрудников выбегал красный как рак или, наоборот, бледный как спирохета, а вслед грохотал бас Петрова и вылетали выражения, от которых смущались даже закаленные девчонки из диспетчерской. Андрей зашел, когда токсиколог Кривцов, известный матерщинник, закончил очередной похабный анекдот. Собравшиеся дружно заржали, и Петров громче всех, не забыв, однако, сунуть под нос Кривцову банку из-под растворимого кофе, на которой на куске пластыря каллиграфическим почерком старшего фельдшера было написано: «Штраф за мат». Кривцов полез в карман за мелочью, а Петров внимательно посмотрел на Андрея своими пронзительными голубыми глазами, после чего скомандовал:

— Быстро все вышли!

Хорошо знающие своего руководителя сотрудники покинули кабинет, не задавая вопросов.

Заперев изнутри дверь, Петров достал из стола початую бутылку «Посольской»[11] и два граненых стакана, налил в каждый почти доверху и сказал:

— Рассказывай.

Выслушав не перебивая, он взял один стакан, сунул второй в руку Андрея, осушил свой и, убедившись, что Сергеев не отстает, спросил:

— Ты про ростовского потрошителя слышал?

В прошлом году во время учебы в Ленинграде Андрей познакомился с заведующим неврологическим отделением из Ростова-на-Дону. За дружеским ужином в общежитии тот рассказал жуткую историю о маньяке, терроризирующем Ростовскую область, убивающем женщин и мальчиков и уродующем трупы. Андрей тогда не воспринял рассказ всерьез, тем более коллега любил присочинить, и не всегда было понятно, когда он говорит всерьез, а когда травит байки для поддержания беседы. Кроме того, Андрей был уверен, что в СССР не бывает маньяков. Уверенность эта поколебалась из-за случайно услышанного разговора. В ноябре Андрею выдали пригласительный билет на торжественное собрание и концерт по поводу Дня милиции. Скорая помощь дружила с Ленинским райотделом, проводили соревнования по волейболу, лыжам и шахматам, совместно выезжали в подшефный колхоз на уборку картофеля, устраивали игры КВН и вечера с танцами. Вот и пригласительными на свой праздник милицейский коллектив с медиками поделился. Андрей с Оксаной сидели на предпоследнем ряду. А за ними устроились молоденькие лейтенанты и, не стесняясь в выражениях, комментировали выступающих. Особенно досталось первому секретарю обкома, заявившему, что в нашей стране нет серийных убийц.

«А ростовский потрошитель? А ленинградский молотобоец? А наш душитель-насильник?» — доносился сзади возмущенный шепот.

Тогда Андрей второй раз услышал о потрошителе. И вот теперь третий.

— Так ты думаешь, что это ростовский маньяк? — спросил он у Петрова.

— Чего не знаю, того не знаю. — Петров вылил оставшуюся в бутылке водку в опустевшие стаканы. — Но не исключено. Оксана видела?

— Видела.

— Это плохо. Мы с тобой мужики, лекарство знаем. — Петров стукнул стаканом о стакан Андрея и опрокинул содержимое в рот. — А жена у тебя натура тонкая, художественная. Ты ее поддержи. Вечером налей и выпить заставь, а то не уснет.

— Налью, — пообещал Андрей.

Лекарство Сереги Петрова подействовало. Страшная картина больше не стояла перед глазами, чувство вины перед женой немного притупилось, Андрей с головой погрузился в работу. Когда в кабинет сначала заглянул длинный породистый нос, а вслед за ним появился и сам Виталий Исаакович Белорецкий, ветеран скорой помощи, заведующий кардиологическим отделением, в сопровождении нескладной очкастой стажерки в коротком халатике, не достающем до костлявых коленок, Андрей уже почти забыл про вчерашний кошмар. Он посидел с Белорецким и стажеркой за чаем с пряниками, посмеялся над анекдотом из одесской серии, рассказывать которые Виталий Исаакович был большой мастер, затем снял стоявшее на книжном шкафу чудо отечественной множительной техники — электромеханическую печатную машинку «Ятрань», подаренную Колей Неодиноким на день рождения, и принялся начисто перепечатывать вторую главу своей кандидатской диссертации. Печатал Андрей медленно, двумя пальцами, но отдавать профессиональной машинистке не стал. Бюджет молодой советской семьи и так с трудом выдержал холодильник «Минск», еще Оксана просила стиральную машину, и на летний отпуск в Крыму надо было скопить…

Ближе к пяти Андрей решил, что на сегодня хватит. Глаза начали слипаться, и количество опечаток зашкалило. Он убрал машинку и перед уходом решил позвонить в Ростов заведующему отделением, узнать последние новости о потрошителе. Заказал межгород[12] на служебный телефон, что не поощрялось руководством, но все пользовались. Разговора пришлось ждать больше часа, Андрей начал беспокоиться, что коллега уйдет домой, потом сообразил, что в Ростове время московское и еще нет четырех. Коллега радостно приветствовал Андрея, а узнав, что того интересует, поспешил успокоить:

— Поймали злодеев! Представляешь, четырех дураков из специнтерната задержали, они все сознались. У нас теперь это называется «делом дураков».

— Ты рассказывал, что они тела жертв уродовали. Можешь вспомнить, как именно?

— Зачем тебе? — удивился коллега. — Я же говорю, дело закрыто.

— У нас, похоже, свой потрошитель появился. Ваших копирует.

— Ну слушай…

Чем больше подробностей перечислял ростовский доктор, тем мрачнее становился Андрей. Ладонь, сжимавшая телефонную трубку, взмокла.

— Один в один, — пробормотал он, дослушав до конца.

— Что, не понял? — переспросил коллега.

— Очень похоже, говорю.

На линии повисла пауза.

— Алло? — Андрей подумал, что связь прервалась.

— Ты знаешь, — отозвался заведующий отделением, понизив голос, почти шепотом, — говорят, что наши опера не тех