Танцоры в трауре - Марджери Аллингем

Мальчик с золотыми волосами уступил это ему, презрительно пожав изящными плечами.

“О, это дядя Уильям”, - сказал он. “Посмотри сюда и посмотри, на чем настаивал Спидоклуб, чтобы прислать мне. Не слишком ли это абсурдно?”

Мистер Фарадей громко кашлянул. “Великолепно”, - яростно сказал он и, схватив Кэмпиона за руку, решительно потащил его по коридору. “Я ненавижу этих парней”, - пробормотал он слишком отчетливо вполголоса. “Назвал меня дядей Уильямом — ты слышал его? — наглый маленький клещ! Не обращайте внимания на это от моих друзей — скорее, это нравится. Привыкли к этому. Обратите внимание, что вы это бросили. Не сомневайтесь, мой дорогой парень. Но от такого червяка ... у меня переворачивается живот, не побоюсь этого слова. Золотые кудри!… Давай, мы проскользнем за кулисы. К этому времени я уже буду знать дорогу. Хочу, чтобы вы увидели тапочки. Милая девушка. Никакой чертовой чепухи о ней. Впрочем, никакой сексуальной привлекательности, ” добавил он с сожалением и снова закашлялся, как будто боялся, что выдал себя.

Когда они приближались, номер “Вокруг света вчетвером” был в самом разгаре. Через плечо мистера Фарадея Кэмпион мельком увидела две фигуры, столь знакомые модной публике обоих континентов. Шлепанцы Беллью были бледно-золотым пламенем, мерцающим на сумеречной сцене, в то время как рядом с ней двигался Сутане, верный, как тень, и умудряющийся самой своей плавностью движений передать немое обожание, которого требовала от него песня и которое было столь важной частью его привлекательности.

Рев публики в конце был оглушительным. Резкий звук обрушился на них, как сильное горячее дыхание, и они отступили назад через толпу девушек и исполнителей небольших ролей, спускающихся на финал “Little White Petticoats”.

Волнение, которое никогда полностью не покидает театр, даже в трехсотый вечер, охватило Кэмпиона, и он тоже осознал силу личности Сутане, которая доминировала в зале, как до, так и за занавесом. Он попытался проанализировать это, следуя за дядей Уильямом в гримерную. В этом человеке были воплощены грация и мастерство, но одного этого было недостаточно, чтобы произвести столь глубокое впечатление. Именно утонченный, веселый, но крайне неудовлетворенный интеллект составлял настоящую привлекательность, решил он, легкость и достоинство, которые все еще были эмоционально неудовлетворенными — фактически, старое притяжение влюбленного героя.

Его спутница все еще говорила.

“Подожди его здесь”, - заметил он, постучав в дверь с цифрой "Один". “Хочет тебя видеть. Обещал, что приведу тебя с собой”.

Их впустил в большую комнату, до неприличия ярко освещенную, флегматичный молодой человек в белом халате и очках с очень толстыми камешками.

“Входите, сэр. Рад вас видеть”, - сказал он, провожая пожилого мужчину к креслу рядом с туалетным столиком.

Дядя Уильям благодарно хмыкнул и сел.

“Это Генри, Кэмпион”, - сказал он, помахав пухлой рукой. “Хороший парень, Генри”.

Молодой человек просиял и поставил стул для другого гостя. Ему удалось сразу передать, что он совсем не уверен, ведет ли себя как первоклассный слуга, но считает, что есть очень хороший шанс, что так оно и есть.

“Капельку хорошего виски, сэр?” - с надеждой спросил он.

Дядя Уильям выглядел заинтересованным. “Хорошая идея”, - сказал он задумчиво, и Генри покраснел, как будто получил комплимент.

Пока подносили графин, у Кэмпион было время понаблюдать за залом, в котором резко контрастировали три разных стиля. Здесь был витиеватый вкус оригинального дизайнера мебели, который перешел к турецкому ковру и кушетке с позолоченными ножками; несколько милитаристская аккуратность и любовь к гаджетам, выраженные в баре, спрятанном в старом шкафу для граммофона, который, очевидно, был вкладом Генри; и что-то еще, не так легко поддающееся определению. Помимо кучи бумаг, в основном фотографий и телеграмм, было несколько странных указаний на личные интересы Джимми Сутана. Две или три дешевые механические игрушки лежали на туалетном столике рядом с коробкой лакричника всех сортов и букетом белых цветов, а на полке в углу стояли очень красивый белый Хотей и отрывной календарь с астрологическим прогнозом на каждый день года.

Дядя Уильям откинулся на спинку стула, яркие огни заиграли на двойном ряду почти белых кудрей на его пухлой розовой шее. Он выглядел мирским и добродушным, и каким-то фальшивым, с серьезными водянисто-голубыми глазами и непривычно важным выражением лица.

“Ну, ” требовательно спросил он, “ есть что-нибудь новенькое?”

Генри сделал паузу, раскладывая костюм, но не обернулся.

“Мне это просто кажется забавным, сэр”, - угрюмо сказал он. “Мисс Финбро может относиться к этому серьезно, но я нет”.

“Мисс Финбро, да?” Дядя Уильям прочистил горло. “Должно быть, дела у нее совсем плохи, чтобы так завестись, я думаю”.

“Вы бы так сказали, сэр”. Генри был намеренно уклончив и по-прежнему не оборачивался.

Мужчина постарше замолчал на мгновение или около того.

“Может, в этом и нет ничего особенного”, - сказал он наконец.

Генри резко обернулся, его лицо было красным и несчастным.

“Театральные деятели не похожи на обычных людей, сэр”, - выпалил он, краснея от стыда за собственную нелояльность. “Я новичок в этом деле и замечаю это. Они театральны. Вещи значат для них больше, чем они значили бы для вас или меня — мелочи имеют значение. Нигде нет более приятного джентльмена, чем мистер Сутане; никто этого не отрицает. Но он был в театре всю свою жизнь, и он не был похож на обычного человека. Предположим, что время от времени случаются мелочи? Разве они не происходят всегда? Быть в театре - все равно что жить в маленькой деревушке, где все смотрят друг на друга и гадают, чем они займутся дальше. Он маленький, вот что это такое. И мисс Финбро...” Он резко замолчал. Кто-то со скрежетом повернул дверную ручку, и вошел Джимми Сутейн.

Он на мгновение остановился, улыбаясь им, и Кэмпион почувствовала то странное свойство чрезмерного подчеркивания, которое присуще всем очень сильным личностям, впервые увиденным вблизи. Внезапно оказавшись лицом к лицу на расстоянии пары ярдов, Сутане представил увеличенную, чем в жизни, версию своего сценического "я". Черты его знаменитой улыбки были выгравированы на его лице глубже, чем казалось возможным для такого худощавого человека, а глаза с тяжелыми веками под огромным куполом лба были скорее отчаянно усталыми, чем просто уставшими.

“Привет, дядя”, - сказал он. “Этот мистер Кэмпион? Ужасно мило с твоей стороны, что ты пришел. Боже, я устал! Генри, дай мне выпить. ’Боюсь, это должно быть молоко, черт возьми”.

Приятный мальчишеский