Искатель, 2007 №3 - Александр Викторович Костюнин

Подо мной заросшее травой и мелким кустарником сухое болото, окруженное высоким бугристым лесом. При выходе на чистинку я заметил боковым зрением под скалой в коряжине белое пятно. Остановился, повернул голову назад: заяц или нет? Может, клочок снега? Газетины кусок?

На ходу достал очки, нацепил: ну, точно, заяц! Но уже не лежит — сидит в беспокойстве. Беспечно, через кусты, заведомо сомневаясь, что пробью, — стреляю Нелепо белый, словно в накрахмаленном медицинском халате, он срывается с места, летит на скалу, а там Фомич. Беляк ему под ноги. Выстрел! Другой! Тишина.

Собаки подваливают на выстрел. Погнали.

— Е-мое, он у меня перед самым носом сидел.

Коля с упреком:

— Что же ты раньше не стрелял?

— Я думал — газетины кусок.

Гон пошел по большому кругу, и собаки сошли со слуха. Стало смеркаться. С обеда серые тучи, словно устав, замедлили ход, лениво теснились и наползали друг на друга. Сначала несмело, потом все настойчивей стал накрапывать дождик.

Пора назад.

Фомич достал из-за спины охотничий рог. Трижды протрубил.

Вернулся Гром. Николай взял его на поводок и привязан рядом с машиной.

Орфея не было.

Мы пошли в сторону ушедшего с гоном гончака, непрерывно окликая его. Наткнулся на выжлеца Фомич. Орфей лежал на краю поляны, на спине, задрав вверх дрожащие окровавленные лапы. Не скулил. Даже на это не было сил.

— Орфей, что с тобой?!

Кобель попробовал подняться. Не смог.

— На сегодня все, Орфеюшка. Пойдем домой. Вставай.

Выжлец сделан еще попытку встать на ноги и снова повалился. Он устал до крайности. Николай поднял его. Пес, едва перебирая ногами, пошел.

Впереди нас идет, идет и оглянется. Убедится, что видим, подходит к кусту и валится на бок. Снова поднимаем, ставим на ноги, дальше идем.

До машины оставалось метров пятьдесят. Орфей направился к кусту, хотел рухнуть, как вдруг оттуда ему пахнуло в нос свежим, дурманящим, животворящим запахом красного зверя.

— А-ау! А-ау! А-ау!

И погнал. С азартом, страстно. Куда делась усталость?

У машины воем завелся Гром.

Гон на круг заворачивать не стал, ушел по прямой: так уводит только лиса.

А на улице терпкая октябрьская темень.

Мы ждали. И кричали. Фомич дважды бегал до дальней делянки. Звал, трубил, стрелял в воздух — напрасно. Кобель не вернулся. Николай бросил под куст свою фуфайку — родной запах.

— Поехали домой. Его так просто с гона не снять — вязкий, непозывистый гончак. Ничего, нагоняется — придет! Не первый раз.

База встретила нас притихшей.

В наше отсутствие Прима ощенилась и сейчас, забившись в конуру, устало облизывала свои родные мокрые комочки. К нашему появлению она отнеслась равнодушно, а сама при этом словно ждала кого-то. Беспокойно вытягивала морду кверху. Принюхивалась.

Фомич присел на корточки рядом и, ласково заглядывая ей в глаза, потрепал за загривком:

— Придет твой Орфей, не горюй. Куда ему деться? А этих щенков никак оставлять нельзя — сама понимаешь. Осенний помет у породистых гончаков сохранять не принято. Таких собак ни на выставку, ни на полевые состязания не предъявишь — засмеют. Самое главное — их не продать потом. Мне от вас с Орфеем щенки нужны весной. Саша, посвети.

Он передал мне керосиновый фонарь.

Сам поманил Приму куском сахара. Та недоверчиво высунула голову из будки. В ногах у самки беспомощно копошились детеныши. Один, что покрепче, сосал маткину грудь, для удобства забравшись поверх братьев и сестер. Другие по интересам и природной силе: кто беспомощно попискивал, слепо хватая ротиком воздух, в поисках желанного соска; кто безмятежно посапывал, прижавшись к теплому, как лежанка, животу матери.

Теперь ее высасывали семь ртов, и природа понуждала восстанавливать силы.

— Прима, на-на!

Собака подалась из конуры. Сосок коварно ускользнул изо рта у крепыша. Щенок заскулил.

Николай, ухватив за ошейник, перевел собаку из вольера в соседний, наглухо сколоченный дощатый сарайчик, поставил перед мордой миску геркулесовой каши и плотно закрыл снаружи дверь.

Сука, почуяв недоброе, завыла.

Фомич, глухо матерясь, опустился на колени рядом с будкой и на ощупь стал вытаскивать теплые комочки, один за другим укладывая их в голубое эмалированное ведро, в котором обычно кормил собак.

Звериный вой суки будоражил ночную тьму.

Прима бесновалась, кидалась на глухую к ее горю дверь сарая, ударялась в нее всем своим телом, падала, поднималась, снова и снова билась, но ничего не могла исправить.

Щенки, безмятежно жмурясь, возехались на дне ведра, сытые, притихшие, не ожидая от жизни ничего, кроме хорошего.

— Свети лучше, не тряси фонарь, «газетины кусок»…

Егерь наклонил стоявшую под стоком бочку с дождевой водой и залил ведро до краев. Шевелящаяся живая масса с бульканьем скрылась. Лишь один из щенков, крепыш, видно в батю, не сдаваясь, поднялся по телам своих братьев и вытянул головку наружу. Николай березовым прутиком легонько притопил его.

Свет «летучей мыши» сперва выхватывал под водой последние судороги щенка, а потом жизнь затихла.

— Все, — устало произнес егерь. — Пошли ужинать.

Малышей отнесли в выгребную яму, подальше от вольера, и зарыли.

Ни ночью, ни под утро Орфей не вернулся домой.

Мы объехали на машине все ближние деревни: собаки нигде не было. И только знакомый старик видел возле Федотовского кордона волков. Как раз там, где полевали.

Я опаздывал на работу и больше оставаться не мог.

Укладывая вещи в машину, прощаясь с егерем, я никак не мог избавиться от далекого, но от этого не менее щемящего, раздирающего душу, пронзительного воя суки. Уже и отъехал далеко, и музыку включил легкую, а он все не отпускал — преследовал меня.

С тех пор я не охотился с гончими. Но странное дело: всякий раз, когда мне случается читать или слышать про созвездие Гончих Псов, я невольно вспоминаю Орфея и Приму — русских гончих, страстью которых торговали под заказ.

Не знал я еще тогда, что Звезды не продаются!

Звезды светят всем одинаково.

Виталий и Евгений ПРУДЧЕНКО

ФИТОТЕРАПИЯ

рассказ

Пролог

1

Крови не хотелось. Но крови было не избежать.

Прислонившись к деревянному стеллажу, Алкалоид держал нож и, не мигая, смотрел на человека