Суд и ошибка - Энтони Беркли

— Да, согласен. Да, полагаю, это суждение здравое.

— Полностью согласен, — кивнул чиновник.

Все посмотрели на мистера Читтервика. Тот покраснел.

— Да… боюсь, я тоже должен согласиться. Звучит мрачновато, но нам следует принимать вещи такими, как они есть, а не какими мы предпочли бы их видеть.

— В таком случае эта позиция прояснена, — подытожил мистер Тодхантер, — и, принимая во внимание следствия, скажем, что тезис о святости человеческой жизни имеет свои исключения, и величайшее благо, на которое способен человек, состоит в том, чтобы уничтожить избранного злоумышленника, смерть которого непременным образом должна осчастливить большую или маленькую группу людей. Все согласны?

— Не все, — твердо сказал священник. — Вы представили весьма благовидный предлог для убийства, но на это есть непреодолимый ответ: убийство не может быть оправдано, ни при каких обстоятельствах, никогда.

— Помилуйте, сэр! — возразил майор. — Разве это довод? Это просто суждение, причем ничем не доказанное. С тем же успехом и я могу сказать, что в некоторых случаях убийство оправдано. Это тупик.

Феррерс сверкнул глазами.

— Вы хотите сказать, майор, что впервые столкнулись с тем, что на девять десятых доводы Джека — всегда недоказуемые суждения? Но что еще остается бедному пастору, когда он призван защищать то, что доказать невозможно? Вот он и повторяет то, что выучен принимать за аксиомы. И если мы с вами их за таковые не принимаем, то тогда, конечно, разговор заходит в тупик.

— Вы-то сильно выиграли бы, Лайонел, если б приняли некоторые из них, — дружелюбно сказал священник.

— Сомневаюсь. Но конечно, вам положено так говорить.

— Хорошо, — сказал мистер Тодхантер. — Значит, мы пришли к тому, что человек, которому жить осталось всего несколько месяцев, не может сделать ничего лучше, чем совершить убийство оговоренного нами вида. Вы в самом деле верите в это?

— Меня не пугает неприятное слово, — улыбнулся Феррерс. — Как ни назови, убийство или уничтожение, это именно то, во что я верю.

— У человека в подобном положении, если он решился на праведное убийство, есть определенные преимущества, не так ли? — рассудил мистер Читтервик. — По крайней мере если правильно рассчитать время, то можно не бояться самого сильного довода против убийства — виселицы.

— Да, это истинная правда, — с интересом сказал мистер Тодхантер. — Но если мы сошлись на убийстве, какого рода убийство это должно быть? Двое из вас высказались в пользу политического убийства, на основании той идеи, что это послужит всему человечеству или хотя бы одной стране, а двое предпочитают убийство частное. Любопытно было бы выслушать аргументы обеих сторон.

— Ну, свое предложение насчет Муссолини я снимаю, — сказал майор Баррингтон. — Я сказал это легкомысленно, не подумав. Кроме того, для меня это слишком большая ответственность, решить, отвечают или нет Гитлер и Муссолини неким потребностям современного общества, — может быть, отвечают, хотя бы исходя из того принципа, что все должно ухудшиться для того, чтобы потом стало лучше. Иначе говоря, подобно Феррерсу, я отказываюсь от политического убийства.

— А вы, Дейл?

— Ну, если майор снял Муссолини, то я снимаю своего кандидата. Хотя должен сказать, не возражал бы, если б в нашей стране бесчестных политиков расстреливали.

— Кто ж тогда останется? — улыбнулся Феррерс.

— Помилуйте, — запротестовал священник. — У нас есть Стэнли Болдуин[2].

— И его трубка.

— Трубка мира, да.

— Мира любой ценой — хоть и за полтора миллиарда фунтов. Да, и еще его свиньи. Что ж, они-то и заполнят вакантные места в кабинете министров. Мы никогда не заметим разницы.

— Еще как заметим, — усмехнулся майор. — Свиньи никогда не подписали бы тот возмутительный договор с французскими премьер-министрами, который уронил нас в глазах всего мира, так что пришлось потом публично его дезавуировать. Тут как раз свиньи пришлись бы кстати.

— Пожалуй, — сказал мистер Тодхантер. — Значит, теперь мы пришли к тому, что убийство частного человека предпочтительней убийства политического. Любопытно услышать, какого рода частное лицо окажет большее благодеяние своим ближним, если умрет.

— Владелец газеты, который нагревает руки на том, что сознательно вводит читателей в заблуждение, — предложил майор.

— Не будет ли это означать всех владельцев газет? — осведомился мистер Читтервик, отнюдь не желая быть циничным.

Феррерс, приняв это на свой счет, вскинул бровь.

— О, «Лондонское обозрение» мы, разумеется, исключим, — успокоил его священник. — Мы все знаем, что «Лондонское обозрение» в газетном мире занимает место из ряда вон. Иначе Лайонел бы там не работал.

— «Лондонское обозрение» — не газета, — проворчал Феррерс.

— Ну а я бы отдал свой голос за злобного сочинителя анонимных писем, — сказал Дейл. — Вреда он приносит неисчислимо, а схватить за руку и призвать к ответу его трудней, чем кого-то еще.

— Разве еще шантажиста, вы не думаете? — вставил мистер Читтервик.

— Ну уж вам-то следует знать что-нибудь об убийствах, Читтервик, — сказал Феррерс. — Вы ведь были замешаны в двух, не так ли?

— Д-да, пожалуй, некоторым образом… — смущенно признал мистер Читтервик. — Однако…

— Конечно, конечно. Строго доверительно. Между друзьями и все такое. Не для публикации, обещаю. Ну же?

Несмотря на сопротивление, мистера Читтервика принудили рассказать случай-другой из его практики. Графин обошел стол в третий раз.

На этом мистер Тодхантер позволил дискуссии заглохнуть. Дальнейшие попытки продлить ее выглядели бы, на его взгляд, подозрительно. Да и в любом случае он выяснил что хотел.

Ибо неделю назад врач мистера Тодхантера сообщил ему, что он вряд ли протянет дольше нескольких месяцев, и тогда он созвал этот кружок тщательно избранных и отличных по духу и роду занятий людей, чтобы они, сами того не подозревая, порекомендовали, чем занять время, оставшееся ему.

И, к огромному удивлению мистера Тодхантера, оказалось, что рекомендация, причем поразительно единодушная, состоит в том, что ему следует совершить убийство.