Вперед и с песней - Марина Серова

— С чем — с этим? — повторила я нетерпеливо.

— Этой ночью исчезли сразу три пробирки, — помолчав, сказал Адам Егорович. — Извините, я забываю, что это наш лабораторный жаргон. Точнее, пропали три небольших специальных контейнера. В одном из них были микробы инфекционной летроспирозной желтухи. Во втором хранились палочки Bacillus anthracis — говоря простым языком, это возбудитель сибирской язвы. А в третьем — pestis…

— А это еще что?

— Чума, — просто объяснил Адам Егорович и замолчал.

— Как? Настоящая чума? — поразилась я, мигом забыв о своих наблюдениях за минутной стрелкой.

— Ну да, та самая, — кивнул Адам Егорович. — О которой я не стал вам подробно рассказывать, чтобы сэкономить драгоценное время. Хотя тема — интересная и обширная, в каком-то смысле — мой конек!

— Конек? Погодите… Вы хотите сказать, что работаете в лаборатории, которая как раз занимается всей этой заразой?

— О, не только этой! — мигом оживился Адам Егорович, словно я действительно затронула его излюбленную тему. — Не только, Танечка! У нас хранятся еще и вирусы малярии, так называемой трехдневной лихорадки, а также — отдельно — особой тропической малярии плюс вирусы так называемой лихорадки денге и прелюбопытнейшей желтой лихорадки. Лично я потратил несколько лет на подробное изучение лихорадки долины Рифт. Но это, так сказать, больше в порядке хобби, по личному побуждению и по зову сердца. Случаи этой интереснейшей лихорадки зафиксированы пока только в Кении. Но, заметьте, в России я был одним из немногих, кто переболел этой болезнью из-за неосторожного обращения с вирусом.

Он бросил на меня интригующий взгляд.

— Если вас интересует более подробно спектр деятельности нашей лаборатории, то должен обратить ваше внимание, что мы, Танечка, занимаемся также изучением бруцеллеза, высеваем палочки туляремии, вирусами кори, а особенно гриппом — отдельно вирусами А и Б… Да мало ли! Но исчезло только то, что я вам перечислил. Самые опасные в общепринятом значении вирусы. И мне понятно почему.

— Почему? — тупо спросила я.

После обзора Адама Егоровича о деятельности его лаборатории у меня вдруг почему-то резко зачесалось сразу во всех местах. Уж не лихорадка ли какая-нибудь на меня перескочила? И какое-то странное покраснение возникло на ладони… Вроде бы утром, до того как касаться бумаг на столе, его определенно не было.

— Потому что тот, кто украл наши пробирки, был осведомлен, что именно надо брать. И я точно знаю, что это сделал сотрудник нашей лаборатории Валентин Валентинович Лепесточкин. Он вчера ночью исчез с этими тремя контейнерами в неизвестном направлении. И я хотел бы, чтоб вы его разыскали. Его и, главное, то, что он похитил. И чем быстрее, тем лучше будет для всех нас.

— Да… Однако… — ляпнула я, потому что не знала пока, что еще сказать и как вообще вести себя дальше.

Вообще-то с чумой я как-то раньше дел не имела. Да и не больно-то хотелось!

— Помните, в семидесятые годы в Поволжье была сильная эпидемия холеры? — помолчав, задумчиво спросил Адам Егорович, но тут же сам поправился: — Ах, да, вы не можете этого помнить. Вы тогда, Танечка, еще не родились или лежали в пеленках. Но многие помнят, как повсюду было запрещено купаться в реке, продавать молоко из фляг, отпускать покупателям хлеб, если у них не было с собой целлофановых пакетов, которые в то время, заметьте, были еще дефицитом…

— Вы хотите сказать, что это дело рук вашей лаборатории?

— Отчасти, — скромно заметил Адам Егорович. — Сам я тогда еще здесь не работал, но в документах зафиксировано об утечке из лаборатории нашего материала, и именно такого, о котором я рассказываю. Как раз в это время. В общем, Танечка, страшное дело. Боюсь, как бы снова не началось…моровое поветрие.

— А грипп? — спросила я, вспоминая, как тяжело болела нынешней зимой моя подруга каким-то особым гонконгским гриппом, о котором прежде отродясь никто не слыхивал. — Может, эпидемия гриппа нынешней зимой — тоже ваши делишки?

— Ну что вы, Танечка, — укоризненно покачал головой Адам Егорович. — Никакой утечки материала последние десять — да что там! — двадцать лет из лаборатории не было. И потом, вы сразу должны понять четко: мы занимаемся исключительно научной деятельностью, выполняя специальные задания и программы, которые рекомендует нам руководство из центра, не более того. Ведь мы же не диверсанты какие-нибудь, мы просто ученые. Делаем чисто лабораторные исследования, которые представляют интерес только для специалистов, но затем используются в последующих разработках.

— Хорошенькое дело! А ваша чума? — спросила я удивленно. — Вы думаете, если пробирка разобьется где-нибудь, микробы будут выбирать только специалистов?

— Вот то-то и оно! — тяжело вздохнул он. — Поэтому то, что произошло этой ночью, — случай вопиющий! Кошмарный! Я даже не знаю, с чем его можно сравнить! За всю историю нашей лаборатории такого еще не бывало. Представляете, если в Тарасове вспыхнут эпидемии чумы, сибирской язвы и желтухи одновременно? Вы можете себе такое представить, а?

— Средневековье какое-то, — пробормотала я, смутно вспоминая про костры, на которых сжигали зачумленные трупы, какие-то особые телеги с колокольчиками, куда их собирали по городу, и еще что-то, прочитанное в книгах или увиденное когда-то по телевизору.

Но почему-то мне никак не удавалось перенести эти картины на улицы своего Тарасова, не хватало воображения.

И вообще — ужастик какой-то, причем с самого утра!

— Значит, вы хотите, чтобы я провела расследование дела о пропаже ваших пробирок вместе с вашим… товарищем?

Я чуть было не сказала — «сумасшедшим товарищем», но на ходу несколько сбавила обороты.

— Вот именно, — кивнул Адам Егорович. — Именно этого я и хочу от вас, дорогая Танечка. И еще — чтобы дело это от начала до конца осталось исключительно между нами.

— А вам известно, что у меня не районное отделение милиции и работаю я только за большой гонорар? — спросила я своего клиента напрямую.

Честно говоря, я приготовилась уже к тому, что сейчас Адам Егорович начнет громко и долго возмущаться и стыдить меня за то, что я не хочу бескорыстно спасти родной город от чумы, сибирской язвы и от какой-то еще не менее ужасной заразы. А потом он непременно толкнет речь про патриотизм, припугнет, что я сама, все мои родственники, знакомые, знакомые знакомых тоже в скором времени могут «зачумиться» или «заязвиться», или даже «зажелтиться…» И на этой ноте мы с ним преспокойно расстанемся.

Что-то не очень мне хотелось ввязываться в эту заразную историю — и других дел хватает!

Но Адам Егорович только торопливо запустил руку в свой бездонный портфель, выудил оттуда толстую пачку долларов и молча положил ее передо мной на стол среди своих бумажек.

— Вот, — сказал он. — Здесь должно хватить на все. Дело слишком серьезное, чтобы нам экономить сейчас и торговаться.