Декстер мертв - Джеффри Линдсей

Дни слились воедино. Унылая рутина тянется за унылой рутиной. Попросту говоря, не случается ничего, чего не случалось вчера или позавчера и что почти наверняка не повторится завтра, и послезавтра, и послепослезавтра, и так до бесконечности… Ни посетителей, ни писем, ни звонков, ни какого-либо намека на то, что у Декстера есть другая жизнь, кроме этой – непрерывной, неизменной, невыносимой.

А все-таки я надеюсь. Не может ведь это длиться вечно, правда? Однажды что-нибудь да случится. Не останусь же я здесь, на девятом этаже «СИИТГН», точно заводная игрушка, повторяя один бессмысленный ритуал за другим. Кто-нибудь поймет, что произошло чудовищное недоразумение, и исправительная машина меня выплюнет. А может, Андерсона вдруг замучает совесть и он, прилюдно признавшись в полной своей вине, лично меня освободит?… Ну да, конечно, скорее я пророю зубной щеткой туннель в бетоне… Но ведь что-то да случится. По меньшей мере в один прекрасный день явится Дебора.

Разумеется, она придет. Я уверенно держусь за эту мысль, которая в моем сознании уже стала непреложной истиной, столь же незыблемой, как закон всемирного тяготения. Дебора придет. Ну а пока я утешусь мыслью, что «СИИТГН» хотя бы не тюрьма. Всего лишь изолятор – временное пристанище подающих надежду злодеев, пока их не повысят в ранге до врагов народа.

Меня не могут держать здесь вечно.

Я сказал об этом вскользь своему пастуху Лазло, когда тот пришел в очередной раз проводить меня во двор на перекур под дождем.

– Не могут, – говорю, – держать меня здесь вечно.

Лазло рассмеялся; не жестоко, стоит заметить, а с дежурной насмешливостью.

– Парня в соседней камере знаешь? – спросил он.

– Сталкиваться не приходилось, – признался я. Если честно, я до сих пор не видел ни одного из обитателей соседних камер.

– Кажись, был восемьдесят третий. Помнишь…

– Не очень, – сказал я.

– …Помнишь паренька того, ну, что на тачке въехал в торговый центр и стал палить из автомата? Четырнадцать человек прихлопнул.

Я помнил. Все в Майами, и стар и млад, об этом помнили.

– Да.

Лазло кивнул на соседнюю камеру:

– Это он там. Все еще ждет своего судебного слушания.

Я моргнул.

– О. А со мной что, тоже так поступят?

Он пожал плечами:

– Похоже на то.

– Как это?

– Это все политика, – заметил Лазло. – Нужный человек надавит в нужном месте, и… – Он повел плечами, точно как герои в «Клане Сопрано» – мол, ничего не поделать.

– Кажется, мне нужен адвокат, – сказал я, а Лазло в ту же секунду грустно покачал головой:

– Мне через полтора года на пенсию.

После этого бессмысленного обмена репликами мы оба замолчали, и меня вновь наглухо заперли в камере. Приглаживая щетинки зубной щетки, я задумался: а что, если и вправду меня оставят здесь навечно? Никакой шумихи, никакой мороки и судебных расходов, никаких шансов на свободу у Декстера. Для Андерсона и его подразделения это беспроигрышный исход.

И на следующий день, снова сидя под дождем, я продолжал об этом думать. Вечность – это слишком долго…

Но конец приходит всему, даже вечности. И в один серый, унылый день, похожий на все остальные, конец пришел и моей бесконечной рутине. Сидя в своей камере и раскладывая по цветам кусочки мыла, я услышал скрежет двери и поднял голову. Одиннадцать тридцать четыре утра – слишком рано для дворового душа au natural^[6]. Такого раньше не случалось, а потому мое взволнованное сердце забарабанило от нетерпения. Что там такое? Неужели дело отсрочили по милости заскучавшего начальника изолятора или это Дебора торжественно явилась с бумагами о моем освобождении?

Время замедлилось; дверь с неимоверной медлительностью распахнулась, и за ней показался Лазло.

– Адвокат твой пришел, – пробасил он.

Я замер. Я не знал, что у меня есть адвокат, – на счастье Лазло, – иначе точно подал бы на него жалобу. И, разумеется, сам себе я адвоката не находил. Может, это сделал Лазло? Может, мои слова о вопиющей несправедливости правосудия запали в его черствую душу?