Измена в имени твоем - Чингиз Абдуллаев

Это был действительно Ульрих Катцер. В руках он держалпистолет. И неприятно улыбался старому знакомому.

— Здравствуй, Андреас, — назвал подлинное имяАльфреда Кохана.

— Добрый вечер, — ответил Кохан.

Пленившие его мужчины провели подопечного в большую комнатуи приковали наручниками к трубе, заставив высоко поднять руки.

— Кажется, ты здесь неплохо устроился, —усмехнулся Кохан.

— Не лучше, чем ты, — возразил Катцер, — ятак и думал, что вы полезете к Монаху. Вы еще не знаете, как правы были нашипсихологи. Пауль оказался настоящим святошей. Все мои попытки как-то наладить сним контакт оканчивались одинаково. Он просто вешал трубку телефона. Цехлин ужестал гражданином ФРГ и решил выйти из игры. У него есть все, что нужночеловеку: любящая жена, хорошая семья, работа, дети. И как можно заставить егоработать на уже несуществующее государство?

— Мы пока еще существуем, — возразил Кохан.

— Доживаем последние дни, — Катцер махнул рукой.

Бреме и Рот внимательно слушали разговор между бывшимиколлегами-разведчиками.

— Все было ясно уже в середине восьмидесятых, —сказал, криво улыбаясь, Катцер, — а когда Горбачев окончательно решилсдать республику, нас уже ничего не могло спасти. Хонеккер слишком медлил среформами. А Эгон Кренц оказался маленькой немецкой копией Горбачева. Болтун ипустомеля. Так мы и проговорили наше государство.

— Почему ты убил Клейстера?

— Догадался, — усмехнулся Катцер. — А что мнебыло делать? Как я могу исчезнуть из Восточного Берлина? Только заменив свойтруп чужим телом. И я его заменил. Тогда, в ноябре, ты сидел в своей Америке, ау нас уже ломали Стену и кричали, что всех офицеров нужно на виселицу, что мывсе убийцы.

— Ты действительно убийца.

— Не нужно, — поморщился Катцер, — моралистиз тебя не получится. Ты ведь уже после этого получил три миллиона долларов насвои мелкие расходы.

Услышав эту сумму, Бреме и Рот переглянулись. Они впервыеслышали про такие деньги.

— Три миллиона, — повторил Катцер, — тыполучил три миллиона долларов и поехал жить в Аргентину. Какую пользу ты могтам принести бывшей стране, я не знаю. Но ты считался элитным разведчиком, итебе выделили такие деньги. Тогда все еще верили, что можно исправить ситуацию,что Советский Союз нам поможет. А теперь, спустя полгода, мы все окончательнопоняли, что оказались в дерьме.

Кохан ничего не сказал.

— В дерьме, — повторил воодушевленный егомолчанием Катцер, — я ведь нам тоже хочется пожить, погулять, получитьдолю тех денег, которые выделили тебе. В конце концов, это даже непорядочно. Тысидишь в Аргентине на своих миллионах, а мы нищенствуем в новой Германии. Гдесправедливость? Причем если поймают тебя, то ты, в худшем случае, получишьобщественное порицание за то, что был разведчиком другой стороны. А что будет сэтими ребятами, ты представляешь? Они ведь работали на «Штази», — онпоказал на своих подручных.

— Что ты хочешь? — спросил наконец Кохан.

— Денег, — сказал Катцер, — и информацию, чтотоже — деньги. Агенты нужны будут всегда. Поэтому тебе и приказали осесть вЮжной Америке. А это значит, что ты знаешь всех осевших там наших людей. Этозначит, что там оставлена целая сеть нашей агентуры, о которой ты многое можешьрассказать. Это ведь очень хорошая информация. И мне она тоже очень нужна. Яведь не прошу тебя рассказывать об агентуре в Западной Германии. Их фамилии иклички я знаю получше тебя. А вот в Америке лучше знаешь ты. И самое главное,что ты сидишь на деньгах. И, судя по всему, уже нашел себе новых хозяев.

— В каком смысле? — спросил Кохан.

— А эта фрау, рядом с тобой, кто она? Только не ври,что она твой секретарь. Ты прилетел из Аргентины без нее, это я проверил.Интересная женщина. Но, кажется, русская. Ты решил не менять веры, Кохан? Или тывсе-таки переметнулся?

— Ты болен, Катцер, — спокойно сказал Кохан, тебенужно лечиться.

— Договорились. Но только я сначала пропишу тебе свойкурс лечения. Тебя будут поджаривать до тех пор, пока ты не вспомнишь каждогонашего агента в Америке. И пока не подпишешь чек на два миллиона. Обративнимание на мое благородство. Я ведь не прошу все твои деньги. А только двамиллиона. Это, по-моему, справедливо.