Убили Винни - Джереми Камерон

* * *

— Слушай, ты достал уже. Повторяю вопрос: че те надо?

— Передай Мики и Эрролу, что теперь мы район контролируем.

Дальше вроде говорить было не о чем, и я выстрелил ему в ступню.

Вообще-то целился я в правую, а попал в левую: трясся сильно. Хотя ведь я не объявлял никому, куда хочу попасть. В общем, сойдет для сельской местности.

Да, чуть не забыл:

— Это тебе за Винни.

Он катался по полу и выл. Я пошел на выход. Я знал, что скоро они опять начнут выяснять, с кем Винни общался. Может, даже придут к маме разбираться. Хотя я надеялся, что они скорей на первую часть клюнут: про наркотики. Узнают, где у нас все планируется, поговорят с народом и проглотят нашу дезу.

* * *

Позвонил Рамизу с мобильного на мобильный, все рассказал.

— Молодцом. Ну как ощущения? Прет?

— Хреновые ощущения, честно говоря. Я теперь из района сваливаю. Ты с центром на пятницу договорился?

— С центром без проблем. Зал забронировал, общество нашел: с лейкемией борются. Помнишь, недавно двое детей заболели, один наш, один белый? Блин, хорошее дело, я лично горжусь. Все уже на мази, мусульмане, католики — какие есть церкви в районе, ото всех придут.

— Хорошо.

— Слушай, ты себя точно нормально чувствуешь? У тебя какой-то голос замороченный.

— А я и сам замороченный. Давай дальше без стрельбы, ладно?

— Как скажешь. Только ты теперь большим человеком стал, Ники. Это все знают. Ты деньги приготовил?

— Деньги не проблема. Небось слышал уже, как народ деньги собирает.

— Слышал. Ты мужик, Ники, слово держишь.

— С тобой не сдержишь, пожалуй, ты же закопаешь!

— Шутишь все… Ладно, мы с пацанами тоже готовимся.

— Тогда, если что, свяжешься со мной, да?

— Увидимся.

Я пошел к Флоксику — весь день дрых и французскую музыку слушал. Я прошлую ночь так психовал, что вообще не спал. Теперь надо было нагонять. Поспал — вроде полегче стало.

* * *

Потом, уже ночью, я заснул на полу перед телевизором. Флокс сидела со стаканом вина, проверяла тетрадки. Мы уже поужинали — опять бобы с фасолью. Все-таки прикольная она, Флокс.

Сплю и вдруг слышу, она мне шепчет:

— Ники, спать пора, уже двенадцать.

— А?

Открыл глаза. Она совсем рядом сидит. А дальше я сам не понял — взял обнял ее за шею, притянул поближе и поцеловал. Целую, а сам думаю: все, мне конец. Но тут она мне мягко-мягко сперва верхнюю губу, потом нижнюю, потом языком. Господи. Языком провела по зубам, по деснам, по языку.

— Господи…

Она легла рядом, потом перебралась ко мне на грудь. Мне сон как рукой сняло. Она подвинулась повыше, мы стали целоваться, я гладил ей спину под майкой. Она была без лифчика.

Она села мне на бедра, прижалась, потом передвинулась повыше, поцеловала в губы, потом в глаза, в нос, в уши, в шею. Потом — расстегнув рубашку — целовала грудь, живот, плечи, тихонько кусала соски. Господи. Я стянул с нее майку и взял в рот сперва один сосок, потом другой. Она часто задышала. У нее была красивая грудь: круглая и крепкая.

Я хотел что-то сказать, но она прижала мне палец к губам, помогла подняться и повела в мою комнату. К себе не пустила: ее спальня — святое.

Она стояла полуодетая и улыбалась. Я тоже улыбнулся. Она сняла остальное. Я тоже.

Потом она стянула с кровати одеяло, и мы легли обнявшись, лицом друг к другу. Я засмеялся, мы стали целоваться, потом я лег сверху. Флокс развела ноги. Она улыбнулась мне и опять перекатилась наверх. От нее шло тепло, у нее была такая кожа, что мне захотелось кончить прямо так. Потом опять я сверху, мы целуемся, моя нога у нее между ног, и там все влажное.

— Господи.

Она тихонько засмеялась.

Потом она села мне на бедра, и все началось уже по-настоящему. Она провела мне языком от груди вниз, ее соски прочертили по моему животу. Господи.

— Ух ты, какой у тебя красивый!

Ну да, ей виднее. Тут она быстро скользнула вверх и поцеловала меня в губы.

Я охнул. Блин, как же она это делала! Я и забыл, что так бывает. Вот, значит, как это в Сток-Ньюингтоне поставлено.

Ох!

Потом она поднялась еще выше и встала надо мной на коленях.

Я сперва растерялся, потом сжал ей бедра, она медленно опустилась и вздохнула. Я нашел ее языком, лизнул, она тут же отодвинулась. Я за ней, и мы опять лежим, я целую ей грудь и бедра, провожу языком внутри, там влажно и мягко. Она вздыхает, сжимает мне виски, потом тянет к себе и целует в губы. И тихо-тихо выдыхает:

— Ники…

Потом она опять сверху, опускается ниже, ее соски щекочут мне живот, она лижет меня там, и я кричу. Тогда она берет меня в рот, глубоко, до конца. Потом опять выпрямляется, и мы в обнимку катимся куда-то.

Потом я понимаю, что пора, наклоняюсь к ней, и она раздвигает колени. Она уже почти все — я только дотронулся, а она уже почти все. И я добираюсь до нее языком — нашел, теперь медленно, потом быстрей, быстрей, потом вдруг под губами как будто сердечко стукает — раз, два. И она выгибается, сжимает мне голову, потом резко садится и кричит, тише, тише, потом снова выгибается. Она вся дрожит. Она откидывается назад, чуть покачивается, пропускает сквозь себя волну. Сильно — сильно — слабей — еще слабей — совсем тихо — все. И тогда она смеется, смеется…

Я лег рядом, и она прижалась ко мне. Потом шепнула:

— Ох, хорошо! Давай потом еще раз, уже с презервативом, а то я еще хочу… Господи, до чего же хорошо!

— Да запросто!

Мы засмеялись.

— Запросто…

Она обняла меня:

— Нет, ну надо же: бегал какой-то мелкий, с дружками своими сопливыми… Мне бы кто сказал — не поверила бы.

— Да я бы тоже…

Я прижал ее поближе. Нет, я все понимал: мне в субботу все равно надо выметаться, но все равно было хорошо. И, потом, понятно, что каждый раз я бы так не потянул. Один раз — классно, неделя — классно, а если все время так — никаких сил не хватит. У нас с Келли никогда ничего такого не было, она небось думала, это неприлично. Ей всегда надо было по-простому, да я с ней по-другому и не собирался.

Лежу и улыбаюсь. Она тоже улыбалась — она мне положила голову на плечо, и я плечом почувствовал. Понемногу заснул. Спал как младенец. Флокс — это что-то, даже лучше, чем я думал.

Вэндсворт

На прошлой неделе к нам посадили стукача.

Карасей и стукачей обычно держат отдельно. Караси — это те, кто своего ребенка изнасиловал или какую-нибудь старуху. Иногда, правда, насильников не очень достают: если человек, например, подружке мозги вправлял или девку какую-нибудь у бара поимел — тогда ничего. Хотя обычно их тут мочат, и стукачей тоже. Если ты человека подставил, а вас с ним в одну тюрьму посадили, отметелят так, что мама не горюй. Если уже в тюрьме кого-то сдал — все, яиц, считай, лишился.